Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Система Orphus

Сайт подключен к системе Orphus. Если Вы увидели ошибку и хотите, чтобы она была устранена,
выделите соответствующий фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Перевод с польского Д. С. ГАЛЬПЕРИНОЙ

Ответственный редактор А. И. ПАВЛОВСКАЯ


В книге повествуется о событиях I в. до н. э. Польский историк, основываясь на научных данных, живо и интересно рассказывает о царствовании последних царей из династии Птолемеев (Птолемея XII Авлета и его дочери Клеопатры VII), о выдвижении и гибели выдающихся деятелей Рима — Юлия Цезаря и Марка Антония, о сложных политических и личных отношениях Клеопатры с Цезарем и Антонием и, наконец, о падении Александрии под ударами войск Октавиана Августа и гибели последней египетской царицы.


Москва
Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука»
1973.
Серия «По следам исчезнувших культур Востока»


Часть первая. «Божественность» и темные дела отца Клеопатры
Гробница Та-Имхотеп
Карьера Пшерени-Птаха
Тронные имена Птолемея
Сирийские царевичи
Завещания Птолемея XI
Бог-крокодил
Египетские планы Цезаря
Законопроект Рулла
Иудея и Египет
Посещение Египта Диодором Сицилийским
Триумвиры и Египет
Исида в Риме
Проблема Кипра
Советы Катона
Серапис
В гостях у Помпея
Убийства из-за угла
Храм в Эдфу
Мужья Береники
Сивиллины книги
Марк Антоний
Темные дела Рабирия
Доброе слово об Авлете

Часть вторая. Клеопатра и Цезарь
Священный бык Бухис
Медицина и магия
Клеопатра и сыновья Бибула
Неурожай
Нил и Рубикон
Клеопатра и сын Помпея
Клеопатра в изгнании
Поражение при Фарсале и бегство Помпея
Корнелия
Совещание у египетского царя
Смерть Помпея
Рассказ Цезаря
Рассказ историка
Рассказ Плутарха
Чем по-настоящему дорожила Клеопатра
Сражение за Восточный порт
Арсиноя и Ганимед
Битва за воду
Прибытие 37-го легиона
Сражение в Западном порту
Сражение за остров Фарос и дамбу
Освобождение царя
Подкрепления
Гибель царя
Распоряжения победителя
Клеопатра и война
Цезарь и Клеопатра весной 47 года
Имхотеп, явившийся во сне
Прогулка на корабле в верховья Нила
Римский гарнизон
Триумфы Цезаря
Клеопатра в Риме
Клеопатра и Цицерон
Мартовские иды

Часть третья. Антоний и Клеопатра
Смерть Птолемея XIV
Клеопатра и Долабелла
Клеопатра и Кассий
Голод и эпидемия
Филиппы
Весна 41 года
Посольство Деллия
Увлечения и браки Антония
Тарс
Любовь и политика
Александрия и Перузия
Четыре года разлуки
Солнце и Луна
Дары
Клеопатра и Ирод
Поражение Антония
Клеопатра и Октавия
Триумф Клеопатры
Споры о политике и нравственности
Где законное правительство?
Эфес, Самос, Афины
Завещание
Усыпальница возле храма Исиды
Смерть Клеопатры

Павловская Л. Послесловие


Гробница Та-Имхотеп

«О вы, все судьи и ученые, все богатые и знатные, все, кто когда-нибудь войдет в эту гробницу, приблизьтесь и выслушайте историю моей жизни!

Я родилась на девятый день месяца хойак, когда девятый год царствовал царь Верхнего и Нижнего Египта, повелитель Обеих Земель, Бог Птолемей Филопатор Филадельф,1) сын бога Ра, владыка диадемы; да живет он вечно, возлюбленный Птахом и Исидой.

В первый день месяца эпифа, на двадцать третьем году царствования того же властителя, отец выдал меня замуж. Моим господином стал пророк бога Птаха, писец в доме книг бога, пророк Дома Востока, жрец чистоты богов в Мемфисе, пророк всех богов и богинь Верхнего и Нижнего Египта, око царя Верхнего Египта, ухо царя Нижнего Египта, второй после царя при воздвижении столба джеда,2) скипетр царя в святилищах, князь-наместник бога Геба, жрец, устами которого говорит бог Тот, жрец, повторяющий творение бога Хнума, жрец, взирающий прямо на великого бога, — верховный жрец в Мемфисе Пшерени-Птах, сын Петубаста, который носил те же титулы.

Трижды я была беременна и каждый раз приносила не мальчика, а девочку. Мы просили сына у священного, чудесного и милостивого величия бога Имхотепа, сына Птаха. Он услышал наши мольбы, сжалился над нашими слезами, явился во сне верховному жрецу и сказал: [3]

— Прикажи, чтобы выполнили работы по украшению храма в Анехтауи, где покоится мое тело!

Пробудившись от сна, верховный жрец пал ниц перед величием бога. Он сразу же отдал приказы жрецам и мастерам, он велел, чтобы они выполнили в храме художественные работы. Он сам исполнил обряд оживления статуи бога и принес богатую жертву всякими прекрасными вещами. Он заплатил мастерам и порадовал их сердца. В награду за это бог сделал так, что я, забеременев, родила на свет сына.

Он родился в пятнадцатый день месяца эпифа, в восемь часов, на шестой год царствования царицы, владычицы Обеих Земель Клеопатры, да живет она вечно и будет здорова. Это случилось как раз в праздник прекрасного бога Имхотепа, сына Птаха. Радовались все жители Мемфиса. Мальчик получил имя Имхотеп, а прозвище Петубаст.

Я умерла в шестнадцатый день месяца мехир, на шестнадцатом году супружества. Мой муж, пророк Птаха и Осириса, верховный жрец Пшерени-Птах, проводил меня в страну Запада. Он выполнил надо мной все обряды, подобающие знатным особам. Он устроил мне прекрасные похороны и уложил на вечный покой в своей гробнице около Ракотис».3)

Так рассказывает о своей жизни женщина по имени Та-Имхотеп. Эта надпись высечена на ее надгробии египетскими иероглифами. Как было принято в большинстве государств древности, события датируются годами царствования того или иного царя. Если перевести на наше летосчисление, то биография Та-Имхотеп будет выглядеть так.

Она родилась в 72 году до н. э.; в 58 году, едва достигнув четырнадцати лет, вышла замуж за верховного жреца в городе Мемфисе Пшерени-Птаха. Та-Имхотеп подарила мужу трех дочерей, а позднее, в 47 или 46 году, горячо желанного сына. Вскоре, по-видимому, в 42 году, когда ей было тридцать лет, Та-Имхотеп умерла и была похоронена в Ракотис — так в египетских надписях называли Александрию.

Очень интересна вторая, заключительная, часть надписи Та-Имхотеп, в которой покойная обращается к своему мужу:

«О мой брат, о мой муж и друг, жрец бога Птаха! [4] Пей, ешь, упивайся вином, наслаждайся любовью! Проводи свои дни в веселье! Днем и ночью следуй зову своего сердца. Не допускай, чтобы забота овладела тобой. Ибо чем являются годы, которые не прожиты на земле? Запад — это страна печали и глубокой тьмы; жители его погружены в сон. Они не проснутся, чтобы взглянуть на своих братьев, не увидят своих матерей и отцов. Их сердца забыли о женах и детях.

Нет у меня воды жизни, которая питает все творения. Она течет только для тех, кто на земле. Я страдаю от жажды, хотя вода рядом. Я не знаю, где я и откуда сошла в эту юдоль. Принеси мне проточной воды! Скажи мне: будь всегда над водой! Обрати мое лицо навстречу северному ветру! И лишь тогда мое сердце перестанет пылать в страдании.

Смерть призывает каждого. „Иди!" — вот имя смерти. И все сразу идут к ней, хотя сердца трепещут от страха. Никто не может ее избежать — ни бог, ни человек. Великие в ее руках так же, как малые. Никто не сможет уберечь своих близких от ее проклятия. Охотнее, чем одинокого старца, она уносит сына из объятий матери. Все в тревоге молятся ей, она же ни к кому не обращает свое лицо. Она не придет к тому, кто к ней взывает. Не выслушает того, кто ее прославляет».4)

Читая эти строки, мы можем предположить следующее.

После смерти жены, родившей ему единственного сына, верховный жрец должен был погрузиться в печаль и горестное раздумье. Но как отказаться от радостей жизни в расцвете сил? Верховному жрецу помогла извечная мудрость его народа. Старинные песни рассказывали о величии скорби и бурных порывах человеческого сердца. И, как бы ища оправдания, Пшерени-Птах вложил в уста своей покойной жены слова из поэмы «Песнь арфиста».

Эта поэма возникла за двадцать веков до времени Пшерени-Птаха. Она часто переписывалась и дошла до нас в нескольких вариантах. Вот один из них.

«Повелел благой царь прекрасную судьбу: исчезают тела и преходят, другие идут им на смену, со времени предков. Цари, бывшие до нас, покоятся в своих пирамидах, и духи погребены в гробницах. От строителей домов не осталось даже следа. Что с ними? Слышал я [5] слова Имхотепа и Хардидифа, изречения которых у всех на устах, а что до мест их погребения — стены их разрушены, этих мест нет, их как не бывало. Никто не приходит оттуда, чтобы рассказать о погребениях, поведать об их пребывании, чтобы укрепить наше сердце, пока вы не приблизитесь к месту, куда они ушли. Будь здрав сердцем, чтобы заставить себя забыть об этом; пусть будет для тебя наилучшим следовать своему сердцу, пока ты жив. Возлагай мирру на голову свою, одеяние на тебе да будет из виссона,5) умащайся дивными истинными мазями богов. Будь весел, не дай твоему сердцу поникнуть, следуй его влечению и твоему благу; устрой свои дела на земле, согласно велению своего сердца, и не сокрушайся, пока не наступит день причитания по тебе. Не слушает жалоб Осирис, его сердце не бьется, а слезы никого не спасают от гроба. Итак, празднуй, не унывай, ибо нельзя брать своего достояния с собою и никто из ушедших еще не вернулся».6)

Было бы ошибкой думать, что один лишь Пшерени-Птах обращался к печальным мыслям «Песни арфиста». В древнеегипетских надгробных надписях часто встречаются подобные жалобы и сетования. Вот что говорит, например, жрец бога Амона, достойный Неб-Нештру, ушедший в страну Запада почти за тысячу лет до Та-Имхотеп:

«Предел жизни — это печаль. Ты утратишь все, что прежде было вокруг. Тебе будет принадлежать лишь пустота. Твое существование будет продолжаться, но ты не сможешь ничего сознавать. Возвестят день, но для тебя он не засияет никогда. Взойдет солнце, но ты будешь погружен в сон и неведение. Ты будешь испытывать жажду, хотя питье стоит рядом».7)

Мрачный характер этих надписей кажется поразительным в стране, где забота об умерших всегда считалась самым важным делом, где усопшим посвящался колоссальный труд живых. Со времен глубокой древности для фараонов воздвигались пирамиды и вырубались в скалах обширные усыпальницы. Прочные и богатые гробницы строились даже для не очень состоятельных людей. В жертву тем, кто ушел в страну Запада, приносилось огромное количество ценных вещей, а останки тщательно мумифицировались. В Египте развился сложный и дорогостоящий погребальный ритуал, соблюдавшийся [6] всегда, потому что никто не решился бы лишить этого своих близких.

И как бы независимо от культа умерших, словно не в той же самой стране, то и дело раздавались голоса сомнения и отчаяния. Смерть — это конец всего, говорили они, единственное, что может и должен сделать человек, — это выпить радость жизни до последней капли, потому что после смерти его ждут только ночь и небытие.

Карьера Пшерени-Птаха

Не будем слишком строги к Пшерени-Птаху за то, что он поручил одному из своих писцов составить эпитафию именно такого содержания. Верховный жрец, вероятно, считал, что, отвергнув земные радости, он поступит неблагочестиво и выкажет неблагодарность самому богу Птаху, осыпавшему его своими милостями буквально с первых минут жизни.

Великим даром небес было уже то, что Пшерени-Птах появился на свет в священном городе Мемфисе в знатной семье, в которой высокая должность верховного жреца была наследственной. На протяжении жизни более десятка поколений это звание передавалось от отца к сыну — разумеется, с согласия египетского царя. Но уже тогда, когда Пшерени-Птах был ребенком, повелитель Египта был к нему так же милостив, как и его бог-покровитель Имхотеп. Вот почему много позже, оглядываясь на прожитую жизнь, Пхперени-Птах вспоминал с гордостью:

«Я родился в 25-й год 2-го месяца, 11-го числа при величестве царя Птолемея Сотира II8) и провел 13 лет на глазах отца. Повелел царь Птолемей Филопатор Филадельф, юный Осирис, передать мне великий сан верховного жреца, когда мне было 14 лет. Я возлагал диадему царя на его главу... Я ходил в столицу царей-греков на берегу моря, которой имя Ракоте... Когда царь... направил свой путь к храму Исиды, принес ей великие жертвы... остановил свою колесницу и увенчал главу мою прекрасным венцом из золота и всякого рода дорогих камней; изображение царя было посередине... Я был князем богатый всем... Не было у меня сына. Величество [7] бога Имхотепа, сына Птаха, обратило ко мне лицо свое, и я был награжден сыном, названным Имхотепом...».9)

Не удивительно, что Пшерени-Птах пожелал увековечить эти события. Насколько нам известно, ни один из его предков не вступил в должность верховного жреца в столь юном возрасте. Обычно жрецы мемфисского храма, как и других египетских храмов, сначала занимали более низкие должности. Потомки старинных жреческих семей быстро шли в гору, но вершин иерархии, как правило, достигали лишь в зрелом возрасте. Четырнадцатилетний мальчик во главе крупнейшего храма, одного из самых богатых и влиятельных в стране,— это было исключительное явление!

Следует отметить, что жрецы мемфисского храма бога Птаха занимали ведущее положение по отношению ко всем жрецам Верхнего и Нижнего Египта. Они требовали даже, чтобы их признали носителями высшей власти над всеми египетскими храмами. Особый престиж Мемфиса восходил к тем далеким временам, когда здесь была столица государства. В эпоху первого расцвета Египта (III тысячелетие до н. э.) в Мемфисе находилась резиденция царей нескольких династий. Вблизи от столицы, на краю пустыни, возводились гигантские гробницы фараонов — пирамиды. И это тоже поддерживало мемфисских жрецов в их стремлении превратить покровителя столицы бога Птаха в верховное божество всего Египта.

Они утверждали, что Птах создал все своей мыслью и вызвал к жизни своим словом. Все сущее происходит от него: он создал богов, основал города, поместил богов в их святилищах, он установил жертвоприношения и укрепил храмы. Он придал богам тот облик, который был мил их сердцам. Поэтому Птах могущественнее всех других богов.

Однако жрецы прочих египетских храмов не соглашались признавать главенство Птаха. Существовали божества более почитаемые и храмы более богатые. Но в том же Мемфисе находилась святыня, привлекавшая толпы паломников и способствовавшая распространению культа Птаха больше, чем любые рассуждения ученых-теологов. Рядом с главным храмом была расположена группа строений — дворец священного быка Аписа, которому поклонялись как воплощению души самого бога [8] Птаха или даже как его сыну, хотя Птах всегда изображался в облике человека. Жрецы говорили, что после смерти Апис отождествляется с Осирисом. В дни празднеств устраивались величественные процессии — быка выводили за пределы святилища, ликующие толпы сопровождали его, а хоры мальчиков пели торжественные гимны. Чтобы услышать прорицания оракула, в храм Аписа съезжались верующие из многих стран. Тело мертвого животного бальзамировалось с такой же тщательностью, как останки царей. Гранитный саркофаг с мумией помещали на вечный покой в одной из галерей подземного кладбища.

Когда Александр Македонский в 332 году до н. э. вторгся в Египет, чуть ли не первое, что сделал завоеватель в покоренной стране, — воздал почести священному животному. Более того, царь приказал почтить Аписа играми по образцу греческих. Были устроены спортивные состязания и выступления певцов и поэтов. Для придания празднеству большего блеска в Египет пригласили знаменитых артистов из самой Эллады. Они поспешили приехать, боясь гнева царя; правда, им пообещали значительное вознаграждение.

Александр хотел, чтобы его считали освободителем Египта от власти персов. Именно поэтому он выказывал особое уважение к местным обычаям, святыням и верованиям. Ради этого он согласился, чтобы жрецы мемфисского храма надели на него облачение фараонов, а может быть, его даже короновали по старинному обряду. Это была мудрая и дальновидная политика, достойная человека, открывшего новую эру в истории человечества.

Прошло немногим более десяти лет, и останки завоевателя Востока были погребены в том же храме бога Птаха в Мемфисе; позднее их перевезли в Александрию.

При разделе наследия великого царя один из его полководцев, Птолемей, получил в управление Египет и стал основателем эллинистического египетского царства. С тех пор этой страной почти три столетия правили его потомки. Все они носили то же имя — Птолемей. В их жилах текла македонская и греческая кровь. Двор, армия и должностные лица говорили по-гречески. В столице государства, Александрии, преобладало население греческого происхождения. Греческие поэты и ученые были окружены особой заботой. Египетские цари, не [9] жалея средств, собирали в Александрии сокровища эллинской литературы.

Вместе с тем Птолемеи были весьма дальновидны. Следуя мудрому примеру Александра, цари этой династии всеми средствами старались убедить народ Египта в том, что они являются законными наследниками фараонов. Особенно важно было установить хорошие отношения со жрецами, пользовавшимися огромным влиянием среди населения. Вот почему Птолемеи оказывали жрецам всяческую помощь и покровительство. При Птолемеях было завершено строительство целого ряда храмов, начатое фараонами сотни лет назад; многие храмы были восстановлены, расширены и украшены. Птолемеи требовали, чтобы им воздавались такие же почести, как исконным правителям страны. Подражая фараонам, они прибавляли к своим личным именам звучные эпитеты. Многие из них получили из рук верховного жреца в Мемфисе двойную корону фараонов.

Птолемей, которого венчал на царство Пшерени-Птах, был двенадцатым представителем династии, носившим это имя. Церемония, как пишет верховный жрец, состоялась «в день рождения Солнца», то есть в день весеннего равноденствия, в конце марта. Из других источников известно, что это было в 76 году до н. э.

Торжество, о котором с такой гордостью пишет Пшерени-Птах, отличалось от предыдущих коронаций. Обычно подобные церемонии происходили в самом Мемфисе. В данном случае — и это особо подчеркивает верховный жрец — коронация состоялась в городе на берегу большого моря, к востоку от Ракотис, то есть в Александрии. Из слов верховного жреца можно было бы сделать вывод, что Птолемей XII короновался сразу после прихода к власти над Верхним и Нижним Египтом. На самом же деле он царствовал с июля 80 года, а короновался лишь в 76 году. Торжественная церемония состоялась с четырехлетним опозданием!

Решение Птолемея отложить коронацию было связано с вопросами политики, о которых Пшерени-Птах мог и не знать. Для верховного жреца достаточно было того, что именно ему, совсем ребенку, выпала честь увенчать голову монарха змеиной короной фараонов. Доходы от храмов делали его счастье еще более полным. Вот что написано на его надгробии: [10] «Я был великим человеком. Я утопал в богатствах и имел прекрасный гарем».

Судя по той же надписи, Пшерени-Птах умер на одиннадцатом году царствования Клеопатры, то есть в 41 году до н. э., когда ему было 49 лет. По-видимому, верховный жрец пережил свою жену Та-Имхотеп всего на один год. Не так уж долго пришлось ему следовать ее советам:

— Пей, ешь, упивайся вином, предавайся наслаждениям любви! Веселись целыми днями! Выполняй веления своего сердца днем и ночью!

Едва ли эпитафия для той, которая опередила его совсем ненамного, была сделана при жизни верховного жреца. Разумеется, он знал содержание надписи, но забота о ее выполнении лежала на ком-то другом. Об этом свидетельствуют последние строки:

«Писец, скульптор и ученый, пророк Хора, Имхотеп, сын покойного пророка Хаапа, сделал эту надпись». Вероятно, это был брат Та-Имхотеп.

Как странно звучат причитания и советы покойной жены, обращенные к мужу, который уже спешит к ней на Запад, в страну печали и глубокой тьмы!

Тронные имена Птолемея

Юный верховный жрец возложил двойную корону фараонов на голову человека, который был значительно старше его. В 76 году до н. э. Птолемею было не меньше 30 лет. Как мы уже говорили, он был двенадцатым представителем династии, основанной соратником и военачальником Александра Великого — Птолемеем. Однако в Древнем Египте рядом с именем царя не ставили его «порядковый номер». Цари официально различались по именам, которые они получали при восшествии на престол. За исключением двух первых, все Птолемеи либо сразу после прихода к власти, либо несколько позднее присоединяли к своему личному имени те или иные тронные имена. Последовал примеру своих предшественников и Птолемей XII. Но если его предки обычно удовлетворялись одним или двумя звучными эпитетами, то ему понадобилось целых три. Верховный жрец Пшерени [11] Птах с должным почтением перечислил все. Так делалось в Египте при составлении любого документа, официального или частного. Ибо тронные имена не только давали возможность различать царей и датировать события, но и создавали вокруг их носителей ореол божественности.

Надо сказать, что Птолемей XII тщательно подобрал себе тронные имена. Их смысл для его современников, и в особенности для жителей столицы, был совершенно ясен.

Например, почему царь назвал себя Теос Филопатор — Бог Любящий отца? Желание Птолемея XII подчеркнуть сыновние чувства объясняется весьма просто: он был внебрачным ребенком, сыном одной из наложниц царя Птолемея IX, и вступил на египетский трон только в результате драматических событий, положивших конец основной линии этого великого рода.

Какие же события привели Птолемея XII на египетский трон?

В 80 году царем Египта стал двадцатилетний Птолемей XI. Он разделил трон с царицей Береникой, которая была значительно старше его и доводилась ему одновременно двоюродной сестрой и мачехой. Юноше пришлось жениться на Беренике. Такова была воля римского диктатора Суллы,10) распоряжениям которого подчинялись даже правители, казалось бы, независимых государств. Впрочем, Сулла имел в виду прежде всего интересы самого Птолемея, долгое время жившего за пределами своей страны. Вернуть юношу в Александрию и восстановить его на престоле отцов можно было только посредством брака, потому что Береника не уступила бы трон. Но легко было предвидеть, что супружеская жизнь и совместное правление двух столь неподходящих друг другу людей не сложатся благополучно. Оба были честолюбивы и стремились к единовластию. Слабая надежда, что они отнесутся к этому браку как к выгодному для обоих компромиссу, не оправдалась.

После девятнадцати дней супружества Птолемей XI чуть ли не собственноручно убил свою жену. В царской семье убийства были обычным явлением, и подданные относились к ним совершенно равнодушно. Но этот случай вызвал бурную реакцию, потому что царица пользовалась симпатией у населения столицы, а молодой [12] Птолемей сразу, как только его корабль вошел в александрийский порт, возбудил против себя ненависть горожан, которые не хотели терпеть правителя, навязанного Римом.

В городе начались волнения. Разъяренная толпа ворвалась в царские покои. Царя выволокли из дворца и учинили над ним кровавую расправу в здании гимнасия. По-видимому, лишь немногие сознавали в тот момент, что египтяне теряют последнего законного представителя царской династии. Трон оказался свободен. Кто его займет? Необходимо было срочно найти преемника, иначе страной завладели бы римляне и Египет стал бы новой римской провинцией. А судьба подвластных Риму государств была весьма незавидной. Правда, Птолемеи тоже нещадно грабили население, и хозяйство страны, особенно в последние десятилетия, пришло в упадок. Если бы Египет оказался под властью Рима, налоговое бремя стало бы еще тяжелее, а деньги потекли бы в казну чужеземного государства и в кошельки римских наместников, дельцов и ростовщиков. Богатые и влиятельные александрийцы стали лихорадочно искать человека, которому они могли бы предложить корону. Кроме потомков по женской линии было два сына Птолемея IX от наложницы, которые в то время находились в Сирии. К ним и обратились с предложением занять опустевший престол. Братья с радостью согласились. Старший стал царем Египта, а младший получил во владение остров Кипр, издавна входивший в состав государства Птолемеев.

Вот почему, прибавив к своему имени титул Филопатор, новый царь подчеркнул, что он сын царя и законный представитель династии. В его положении это было и разумно, и необходимо.

Мало кто в Египте помнил, что полтора столетия назад другой Птолемей, четвертый, выбрал себе такое же тронное имя. Но тогда обстоятельства были совсем другие, более прозаические. Птолемей IV назвал себя Богом Любящим отца при жизни своего родителя, что свидетельствовало не столько о его нежных чувствах, сколько о практичности.

Птолемей XII Филопатор пожелал именоваться еще и Филадельфом. Он хотел подчеркнуть, что убитая царица Береника была его единокровной сестрой и что [13] он — ее прямой наследник и ближайший родственник. Царь надеялся, что симпатия, которой пользовалась у населения Береника, распространится и на него. Но, поскольку вскоре после прихода к власти Птолемей женился на своей родной сестре, Клеопатре Трифене, можно предположить, что за пределами Александрии прозвище Филадельф толковалось как выражение его чувств к жене.

Браки между братьями и сестрами были нередки в Египте еще при фараонах. Такая практика существовала не только в правящих домах, но и в простых семьях, где при этом, как правило, имелись в виду имущественные соображения. Религия поддерживала и освящала эту традицию. В мир богов переносились семейные обычаи людей: Исида была сестрой и женой Осириса, бог земли Геб был женат на своей сестре, богине неба Нут, и так далее.

Фараоны, а затем Птолемеи женились на своих родных или единокровных сестрах главным образом по политическим соображениям — опасались, что принцесса крови, выйдя замуж за аристократа, увеличит число возможных претендентов на престол. С точки зрения династической в этом был определенный смысл. Биологически же браки внутри одной семьи на протяжении нескольких поколений таили в себе определенную угрозу.

Свой третий титул, Новый Дионис (или, как иногда читают, Молодой Дионис), Птолемей XII, по-видимому, ставил выше первых двух. Он хотел показать, что служит воплощением греческого бога, олицетворяющего экстатическую радость жизни и победу над смертью. Дионис был покровителем виноделия и театра, он обещал своим приверженцам, участвовавшим в мистериях, вечную жизнь. В пантеоне египетских богов Дионису издавна соответствовал Осирис, таинственно воскресший супруг Исиды, повелитель тех, кто ушел в страну Запада.

Упоминавшийся уже Птолемей IV Филопатор тоже был горячим приверженцем Диониса, тем более что он любил театр и сам писал трагедии. К тому же, согласно легенде, род Птолемеев происходил от Диониса. Для насаждения культа этого бога использовались все средства, даже административные. Отношение к культу Диониса стало показателем гражданской лояльности. Не [14] желавшие повиноваться, главным образом иудеи, подвергались жестоким преследованиям.

Что же касается Птолемея XII, то его больше интересовало искусство, чем религия. В роскошных дворцовых залах при нем ставились театральные представления и выступали хоры. Во всем этом не было бы ничего странного, если бы не то обстоятельство, что хорам аккомпанировал на флейте сам монарх — Птолемей Филопатор Филадельф, Новый Дионис, возлюбленный Птахом и Исидой.

Злые на язык александрийцы очень скоро нашли подходящее прозвище для царя. Его назвали коротко и просто — Авлет, что в переводе с греческого означает «Флейтист».

Сирийские царевичи

К сожалению, заботы о государстве не позволяли царю следовать зову своего сердца и целиком посвятить себя искусству. Слишком часто приходилось ради государственных дел бросать флейту и хор. Политическое положение становилось с каждым годом все более сложным. Дело заключалось в том, что Птолемей XII получил трон от жителей Александрии без ведома и согласия Рима. Признают ли сенат и римский народ этот факт? Как они отнесутся к убийству царя, возведенного на трон римским диктатором?

К счастью для нового царя, поддерживавший молодого Птолемея Сулла сошел с исторической арены. В 79 году он отказался от всех должностей и поселился на своей вилле у моря, а через год умер от сердечного приступа. После ухода Суллы все внимание римлян сосредоточилось на внутренних делах их государства. Из столицы не поступало никаких сообщений о том, какую позицию занял сенат в связи с египетскими событиями. Птолемей не получил даже косвенных намеков на официальное признание, хотя добивался этого с необычайным упорством. Правда, не было и явных признаков недоброжелательства.

Птолемей XII вел себя осторожно, выжидал, не спешил с коронацией, которая по всем этим соображениям [15] откладывалась в течение четырех лет. Когда в 76 году он наконец решился на это, возникло затруднение. Верховный жрец бога Птаха в Мемфисе переселился в печальную страну Запада. Царю ничего не оставалось, как назначить на эту высокую храмовую должность его четырнадцатилетнего сына Пшерени-Птаха.

Коронация состоялась не в Мемфисе, а в Александрии. Вероятно, царь хотел придать ей больше блеска и привлечь к ней внимание. Мемфис находился в глубине страны, а портовая Александрия поддерживала широкие контакты со всем миром.

Как объяснить эту внезапную поспешность поело четырех лет оттяжек? И с чем связано стремление сделать так, чтобы о церемонии стало известно за пределами Египта?

Все это было вызвано сообщениями из Сирии. Там появились претенденты на египетский трои, имевшие больше прав, чем Авлет, который был всего лишь сыном наложницы Птолемея IX. В Сирии же находилась родная сестра Птолемея IX, Селена, бывшая поочередно женой трех монархов из династии Селевкидов. Два ее сына были законными наследниками обеих династий.

Узнав о притязаниях сирийских царевичей, Птолемей XII поспешил устроить как можно более пышную и шумную коронацию, надеясь таким образом отбить у них охоту к дальнейшим шагам в этом направлении. Но напрасно. Молодые люди, по-видимому, не приняли всерьез александрийскую церемонию, которой так гордился четырнадцатилетний верховный жрец Пшерени-Птах. В 75 году они отправились в Рим с намерением добиться там подтверждения своих прав на египетский престол.

Римские нравы были хорошо известны царевичам, и они поехали в Италию отнюдь не с пустыми руками. Они везли с собой массу драгоценных изделий, надеясь подкупом привлечь на свою сторону наиболее влиятельных людей.

Царевичи просидели на берегах Тибра два года, истратили уйму денег, но не добились ничего. Они даже не были выслушаны сенатом. И это вполне понятно. В тот период Рим не мог ввязываться в предприятие, грозившее политическими и военными осложнениями. Положение и без того было достаточно тяжелым: все [16] еще шла война с мятежниками в Испании, в 75 году началась война в Малой Азии с понтийским царем Митридатом, в сенате и народном собрании велись ожесточенные дебаты между двумя группировками — оптиматами и популярами.11) Их вожди препятствовали любым начинаниям друг друга.

Став на сторону сирийских царевичей, Рим должен был бы впоследствии оказать им и военную помощь. Ведь даже если Авлет испугается и уступит трон, неизвестно, как поведет себя мятежный народ Александрии. Все еще помнили о судьбе Птолемея XI, царствовавшего 19 дней. Военный поход против Египта должен был принести тому, кто его возглавит, огромные богатства, и римские политики, стремившиеся вырвать добычу друг у друга, предпочитали, чтобы она не досталась никому.

В конце концов, поняв, что они добиваются помощи от людей, которые умеют лишь брать деньги и обещать, царевичи покинули столицу Римского государства и отправились на родину. Это было в 73 году, когда в Италии вспыхнуло восстание рабов под предводительством Спартака и стало очевидно, что перед лицом такой опасности ни один человек в Риме не захочет думать о том, кому достанется египетский трон: одному из сыновей сестры Птолемея IX или сыну его наложницы.

С одним из царевичей, Антиохом, по пути произошел неприятный эпизод, о котором мы знаем из судебной речи Цицерона, произнесенной им через несколько лет после этого.

По рассказу Цицерона, Антиох ехал через Сицилию. Он прибыл в Сиракузы, когда претором12) там был Веррес. Претор решил, что ему досталась крупная добыча, так как в его руки попал человек, который вез с собой много драгоценных вещей. Веррес послал ему довольно щедрые подарки — масло, вино и пшеницу, а затем пригласил на обед. Он велел пышно украсить триклиний13) и расставить множество серебряных ваз прекрасной работы. У царевича сложилось впечатление, что Веррес весьма богат и что ему самому был оказан должный почет.

«Затем он сам пригласил претора на обед к себе; велел выставить напоказ все свои богатства — много серебряной утвари, не мало и золотых кубков, украшенных, как это принято у царей, особенно в Сирии, прекрасными [17] самоцветными камнями. Среди них был и ковш для вина, выдолбленный из цельного, очень большого самоцветного камня, с золотой ручкой... Веррес стал брать в руки один сосуд за другим, хвалить их, любоваться ими. Царевич радовался, что пир у него доставляет такое удовольствие претору римского народа. Когда гости разошлись, Веррес, как показал исход дела, стал думать только об одном — как бы ему отпустить царевича из провинции обобранным и ограбленным. Он обратился к нему с просьбой дать ему красивые вазы, которые он у него видел; он будто бы хотел показать их своим мастерам-чеканщикам. Царевич, не зная его, дал их очень охотно, без малейшего подозрения; Веррес прислал также за ковшом из самоцветного камня; он, по его словам, хотел внимательнее осмотреть его; ему послали и ковш...

Те царевичи, о которых я говорю, привезли в Рим осыпанный чудесными камнями канделябр14) изумительной работы, чтобы поставить его в Капитолии;15) но так как храм оказался неоконченным, то они не смогли поставить там канделябр и не хотели выставлять его напоказ всем, чтобы, когда его, в свое время, поставят в святилище Юпитера Всеблагого Величайшего, он показался и более драгоценным, и более великолепным, и более блестящим, когда люди узрят его в его свежей и невиданной ранее красоте. Они решили увезти его с собой обратно в Сирию с тем, чтобы, получив известие о дедикации16) статуи Юпитера Всеблагого Величайшего, снарядить посольство и среди других приношений доставить в Капитолий и этот редкостный и великолепнейший дар. Это каким-то образом дошло до ушей Верреса: ибо царевич хотел сохранить это в тайне, но не потому, что чего-либо боялся или что-нибудь подозревал, а так как не желал, чтобы многие люди увидели этот канделябр раньше, чем его увидит римский народ. Веррес начал просить и усиленно уговаривать царевича прислать ему канделябр; он, по его словам, желает взглянуть на него и никому не позволит видеть его. Антиох, этот царственный юноша, конечно, не заподозрил Верреса в бесчестности; он велел своим рабам, самым тщательным образом закрыв канделябр, отнести его в преторский дом. Когда его принесли и поставили, сняв покрывала, Веррес стал восклицать, что вещь эта достойна сирийского [18] царства, достойна быть царским даром, достойна Капитолия. И в самом деле, канделябр обладал таким блеском, какой должен был исходить от столь блестящих и великолепных камней, отличался таким разнообразием работы, что искусство, казалось, вступило в состязание с пышностью, такими большими размерами, что он, несомненно, предназначался не для повседневного употребления в доме, а для украшения величайшего храма. Когда посланным показалось, что Веррес насмотрелся вдоволь, они начали поднимать канделябр, чтобы нести его обратно. Веррес сказал, что хочет смотреть еще и еще, что он далеко еще не удовлетворен; он велел им уйти и оставить канделябр у него. Так они вернулись к Антиоху с пустыми руками.

Вначале у царевича не было ни опасений, ни подозрений; проходит день, другой, несколько дней; канделябра не возвращают. Тогда он посылает к Верресу людей с покорной просьбой возвратить канделябр; Веррес велит им прийти в другой раз. Царевич удивлен, посылает вторично; вещи не отдают. Он сам обращается к претору и просит его отдать канделябр. Обратите внимание на медный лоб Верреса, на его неслыханное бесстыдство. Он знал, он слышал от самого царевича, что этот дар предназначен для Капитолия; он видел, что его сберегают для Юпитера Всеблагого Величайшего, для римского народа, и все-таки стал настойчиво требовать, чтобы дар этот отдали ему. Когда царевич ответил, что этому препятствует и его благоговение перед Юпитером Капитолийским и забота об общем мнении, так как многие народы могут засвидетельствовать назначение этой вещи, Веррес начал осыпать его страшными угрозами. Когда же он понял, что его угрозы действуют на царевича так же мало, как и его просьбы, он велел Антиоху немедленно, еще до наступления ночи, покинуть провинцию: он, по его словам, получил сведения, что из Сирии в Сицилию едут пираты. Царевич при величайшем стечении народа на форуме в Сиракузах — пусть никто не думает, что я привожу неясные улики и присочиняю на основании простого подозрения, — повторяю, на форуме в Сиракузах, призывая в свидетели богов и людей, со слезами на глазах стал жаловаться, что сделанный из самоцветных камней канделябр, который он собирался послать в Капитолий и поставить в знаменитейшем [19] храме как памятник его дружеских чувств союзника римского народа, Гай Веррес у него отнял; утрата других принадлежавших ему вещей из золота и редких камней, находящихся ныне у Верреса, его не огорчает; но отнять у него этот канделябр — низко и подло».17)

Случай с царевичем Антиохом ярко характеризует отношение римлян к правителям зависимых от Рима государств.

Завещания Птолемея XI

Неудача сирийцев в борьбе за египетский трон доставила Птолемею Авлету большую радость. Пока его царствование было спасено. То, что римляне отправили царевичей ни с чем, позволяло надеяться, что в ближайшем будущем они не предпримут никаких шагов против Египта.

Но царь не мог быть вполне спокоен. В 74 году пришло грозное предостережение, показавшее всем, что Рим иногда медлит, но не забывает никогда! В тот год римляне захватили страну, находившуюся к западу от Египта, — Киренаику (современную Ливию). Присоединение этой страны к Римскому государству формально не было незаконным. Римляне действовали на основе завещания царя Киренаики — Птолемея Апиона,18) который 22 года назад, в 96 году, умирая, передал свое государство в наследство Риму. Подобные завещания не были явлением исключительным. До царя Киренаики так поступали дважды.19) Как ни странно, в этом был определенный смысл. Объявляя свою последнюю волю, цари приобретали доверие и поддержку Рима до конца жизни. То, что случится после их смерти, им было безразлично, в особенности если не было потомства. К тому же эти правители понимали, что рано или поздно их государства все равно будут включены в состав Римской державы. Таков был неумолимый ход исторического процесса.

Для Авлета вопрос о Киренаике был важен втройне. Во-первых, эта страна граничила с Египтом; во-вторых, она всегда находилась в зависимости от Птолемеев и, наконец, самое главное — вскоре после захвата Киренаики поползли зловещие слухи, будто у римлян имеется [20] завещание последнего законного египетского царя — Птолемея XI, в котором он назначает своим наследником римский народ.

Никто не видел этого завещания, но упорная молва твердила, что оно есть и в соответствующий момент будет предъявлено. Ссылались также на следующий факт: сразу после смерти Птолемея XI по распоряжению сената в финикийский город Тир были направлены послы, которые завладели хранившимися там деньгами покойного царя. А завещание — так утверждали многие — не только существует, но и признано сенатом как действительное. Пока что Рим захватил только деньги, но скоро придет очередь и самого Египта!

Все это звучало весьма правдоподобно.

Вполне вероятно, что, отправляя двадцатилетнего юношу из Рима в Александрию, Сулла потребовал от него вознаграждения за свою поддержку. Будущий правитель огромного государства в тот момент не имел ничего. Он мог отблагодарить Суллу, только завещав свою страну римскому народу. Подписывая этот документ, Птолемей надеялся жить долго, может быть, несколько десятилетий. А за это время многое могло измениться и в Риме и на Востоке. Впрочем, завещание все равно вступало в силу лишь при отсутствии у царя потомков. Так что Птолемею все это не должно было казаться ни опасным, ни серьезным.

Между тем события очень скоро привели к катастрофе. Молодой монарх погиб на девятнадцатый день правления. Он умер, не оставив наследников. Оборвалась законная ветвь династии. А завещание? Что, если оно действительно осталось? Рим не делал никаких официальных заявлений относительно этого документа. Все сводилось к слухам, догадкам, предположениям.

Ведь только сейчас, через двадцать с лишним лет после смерти Птолемея Аниона, Рим вступает в права наследования Киренаикой! Это еще раз показало, сколь и оторопливыми и вместе с тем внезапными могут быть действия римских властей.

Совершенно естественно, что в создавшейся ситуации весьма непрочно сидевший на троне Птолемей XII стал особенно заботиться о расположении своих подданных. Он хотел, чтобы в нем видели доброго и справедливого царя. Прежде всего следовало обеспечить себе [21] доброжелательное отношение со стороны жрецов, пользовавшихся большим влиянием в народе. А сделать это было проще всего, наделяя храмы правом убежища. Тем более, что царю это ничего не стоило.

Некоторые египетские храмы испокон веков имели особую привилегию; человек, оказавшийся в пределах такого храма, становился неподвластным государственным чиновникам, даже если его преследовали как преступника, беглого раба или крестьянина. Обладание правом убежища было чрезвычайно желательным для каждого храма, так как оно поднимало его авторитет и увеличивало доходы. Воспользовавшись правом убежища, человек попадал в подчинение к жрецам и должен был расплачиваться за приют своим трудом. Первые Птолемеи относились к этому институту неодобрительно, справедливо считая, что он ограничивает их власть. Было совершенно очевидно, что увеличение числа храмов, наделенных правом убежища, может нанести ущерб государственному хозяйству и подорвать авторитет властей. Поэтому основатели династии сохранили эту старинную привилегию только за самыми большими и почитаемыми храмами. Позднее положение изменилось. Жрецы все настойчивее добивались этого важного для них преимущества, а цари, особенно в трудные минуты, все более щедро удовлетворяли их притязания.

Пользующийся правом убежища храм на границах своих владений помещал текст царского указа. Традиционное вступление надписи гласило: «Кто не имеет дела, пусть не входит». Это означало, что жрецы не только запрещали вход властям и частным лицам, преследующим беглецов, но и предупреждали, что будут приняты лишь те просители, которые окажутся угодными храму. Потому что нередко случалось так, что в святилище врывались толпы нищих и даже разбойников. Подобные не слишком желанные гости тоже пользовались неприкосновенностью, а кроме того, требовали пропитания и крыши над головой. В результате право убежища порой становилось обременительным для хозяев.

Кажется, ни один из предшественников Птолемея XII не наделял храмы правом убежища так щедро, как он. Одновременно храм освобождался от всех податей и [22] повинностей. Не случайно до нас дошло несколько надписей времени Птолемея XII, в которых царь предоставлял право убежища отнюдь не самым большим храмам: храму Исиды в поселении Птолемаида в 75 году; храму этой же богини в Теадельфии в 69 году; двум храмам — бога Амона и бога Суха, изображавшегося с пастью крокодила, в Эвгемерии в 69 году.

Бог-крокодил

Эвгемерия и Теадельфия были расположены на восточной окраине Фаюмского оазиса. Фаюм — это, строго говоря, не оазис, а широкая долина, по которой протекает рукав Нила, впадающий в озеро Мерида. Эта область была одной из плодороднейших в Египте благодаря огромным оросительным работам, которые проводились здесь сначала при фараонах XII династии в XX и XIX веках до н. э., а потом, после того как каналы какое-то время находились в запущенном состоянии, — при первых Птолемеях.

В незапамятные времена, тысячелетия назад, в Фаюмской долине были болота, которые кишели крокодилами. Поэтому не удивительно, что культ крокодила, распространенный в Египте почти повсеместно, здесь укоренился особенно прочно. Причиной тому был как панический страх перед опасным животным, так и уверенность, что он олицетворяет собой нильские воды. Египетское имя бога-крокодила произносилось, по-видимому, как Себек, а жившие в этой стране греки звали его Сух. Были у этого бога и другие имена, так как его отождествляли с различными божествами, в том числе с Гором и с богом солнца Ра.

В Эвгемерии поклонялись паре, а может быть, даже троице крокодилов. Главная же культовая святыня оазиса, привлекавшая бесчисленных паломников, находилась в городе Шедек, который греки называли Крокодилополис. Позднее этот город получил официальное название Арсиноя в честь жены и сестры Птолемея II. О том, как происходило богослужение в честь крокодила, рассказывает греческий путешественник и ученый Страбон, побывавший в Египте вскоре после смерти [23] Клеопатры, в 25—19 годах до н. э. Вот рассказ Страбона о городе Арсиноя:

«...У них есть одно такое священное животное, содержимое отдельно в озере и прирученное жрецами. Оно называется Сухом. Кормят животное хлебом, мясом и вином; эту пищу всегда приносят с собой чужеземцы, которые приходят созерцать священное животное. Наш хозяин, один из должностных лиц, который посвящал нас там в мистерии, пришел вместе с нами к озеру, захватив от обеда какую-то лепешку, жареного мяса и кувшин с вином, смешанным с медом. Мы застали крокодила лежащим на берегу озера. Когда жрецы подошли к животному, то один из них открыл его пасть, а другой всунул туда лепешку, затем мясо, а потом влил медовую смесь. Тогда животное прыгнуло в озеро и переплыло на другой берег. Но когда подошел другой чужеземец, тоже неся с собой приношение из начатков плодов, то жрецы взяли от него дары; затем они направились бегом вокруг озера и, найдя крокодила, подобным же образом отдали животному принесенную пищу».20)

Население Фаюма в основном было пришлым. Страбон жил в доме эллина. Можно было бы предположить, что этот знатный и образованный человек принес жертвы крокодилу только для того, чтобы любезно продемонстрировать гостю диковинные религиозные обычаи египтян. Но это было не так. Эллины переняли у местных жителей их верования и культы и вместе с ними приносили жертвы богам-животным. Лучше всего об этом свидетельствуют две надписи, обнаруженные в руинах города Арсиноя; обе они относятся к началу I века до н. э. Надписи гласят, что бывшие эфебы21) посвящают определенные участки земли «великому, великому богу Суху».22)

Чтобы должным образом оценить смысл этих посвящений, следует вспомнить, что эфебия была чисто эллинской организацией молодежи, которая должна была способствовать сохранению языковой и культурной самобытности греков. Союзы эфебов существовали во всех греческих поселениях. Однако культ древних египетских божеств проник даже в эти организации.

Вот почему, наделяя правом убежища храм Суха, Птолемей XII удовлетворял желание всех жителей оазиса, как эллинов, так и египтян. Последующие годы, [24] однако, показали царю, что подлинный бог-крокодил, от ненасытности которого поистине нет спасения, живет в другом месте.

Египетские планы Цезаря

Вопрос о завещании Птолемея XI стал предметом публичного обсуждения в Риме лишь в 65 году. Богач, делец и честолюбивый политик Марк Красс выступил с предложением о взимании податей в Египте, так же как в других провинциях. Могло показаться, что Красс беспокоится о благе республики — в 65 году он отправлял должность цензора, и в его компетенцию входила забота о финансовые делах государства. Но дело было не в этом.

В то же самое время Гай Юлий Цезарь при помощи своих друзей хлопотал о том, чтобы ему поручили прекратить Египет в новую провинцию. Ни для кого в Риме не было секретом, что Цезарь — союзник Красса. В начале 65 года стали распространяться слухи о том, что Цезарь вместе с Крассом и разорившимся аристократом Катилиной готовят государственный переворот. Их сторонники должны были убить обоих консулов и наиболее влиятельных сенаторов. В случае успеха Красс был бы провозглашен диктатором, а Цезарь — начальником конницы. Так по традиции называли заместителя диктатора. Заговор провалился, потому что Красс в последний момент испугался. Что касается Цезаря, то он не остановился бы ни перед чем.

Этот еще сравнительно молодой человек (ему было самое большее 37 лет) пользовался огромной популярностью в массах. Отчасти это можно объяснить тем, что Цезарь был близким родственником Гая Мария, умершего более двадцати лет назад вождя популяров. Кое-кто видел в нем наследника тех идей, которые вдохновляли начатое еще Гракхами широкое политическое движение, направленное на демократизацию государственного устройства, ослабление роли сената, возрождение средних слоев крестьянства. Думать так было глубочайшей ошибкой. Как все разумные люди, Цезарь, действительно, понимал, что государственный строй республики [25] прогнил, но если он и помышлял о каких-либо реформах, то только о таких, которые принесли бы ему самому деньги и власть. Он очень нуждался в деньгах, так как вел разгульный образ жизни и имел большие долги. Говорили, что огромные деньги он тратит на женщин. Слухи, часто преувеличенные, о любовных похождениях Цезаря, об увеселениях и оргиях, разумеется, мешали ему добиться расположения почтенных людей. А сторонники партии оптиматов готовы были на все, лишь бы помешать выдвинуться человеку, пользующемуся поддержкой и симпатией популяров.

Предложение превратить Египет в новую провинцию, если бы оно исходило от кого-нибудь другого, возможно, и имело бы шансы на успех. Но одни лишь имена Красса и Цезаря вызывали противодействие не только консервативных, но даже и умеренных группировок. Говорили, что, обещая большую прибыль государственной казне и всем гражданам, оба политика надеются легко провести закон о Египте, а в случае его принятия больше всего выиграют они сами, потому что при создании новой провинции они захватят все богатства египетского царя, ограбят храмы, отнимут у состоятельных людей все до нитки. А затем, присвоив себе миллионы и располагая неисчислимыми богатствами Египта, станут опасными для республики. Вместо Птолемеев на берегах Нила будет царствовать династия Крассов или Цезарей. Не воцарились бы они и на Тибре!

Было очевидно, что Красс не случайно заинтересовался завещанием пятнадцатилетней давности — столько лет прошло уже после смерти растерзанного своими подданными Потолемея XI. Красс давно соперничал с Помпеем, который как раз в это время, то есть начиная с 66 года, воевал на Востоке, в Малой Азии, одерживая победы над войском понтийского царя Митридата. В 65 году он присоединил к Риму две провинции на побережье Черного моря — Понт и Вифинию. Красс считал, что овладение Египтом, пусть даже мирным путем, сравняет его славу со славой Помпея.

Оптиматы, имевшие, как всегда, большинство в сенате, крайне резко выступили против проекта Красса. Прежде всего они подвергли сомнению законность его оснований. Как, в сущности, обстоит дело с этим завещанием? — говорили они. Где оно находится? Какова [26] его подлинность? Почему этот вопрос до сих пор не был предметом открытого и официального обсуждения в сенате? Почему все основывается на каких-то домыслах, предположениях и недомолвках? Сначала надо проверить подлинность документа, и только после этого можно решать вопрос о том, принять государству завещанное наследство или нет. Получение хранившихся в Тире денег Птолемея XI следует рассматривать совершенно отдельно.

Именно такие вопросы задавал авторам проекта один из наиболее влиятельных сенаторов того времени — Марк Туллий Цицерон, уже прославившийся своими выступлениями на нескольких больших судебных процессах политического характера. Это Цицерон пять лет назад обвинял наместника Сицилии Верреса, бесстыдно ограбившего царевича Антиоха. В 65 году Цицерон исполнял должность претора. Хотя Цицерон не был аристократом по происхождению, он все более определенно склонялся на сторону оптиматов.

Но душой оппозиции Крассу и Цезарю был второй цензор 65 года, Квинт Катулл. Катулл избрал следующую тактику: чтобы парализовать деятельность своего товарища по должности Красса, он выступал против всех его начинаний. Оба цензора вели бесконечные споры на заседаниях сената, а сенаторы не без злорадства прислушивались к их словесным поединкам. В результате цензоры 65 года не сумели довести до конца даже тех дел, которые были их прямой обязанностью, — не составили списка сенаторов и не сделали переписи граждан. Наконец после многомесячных препирательств оба отказались от должности.

Законопроект Рулла

Красс и Цезарь продолжали вынашивать идею овладения Египтом. Они снова подняли этот вопрос в конце 64 года. На сей раз они подготовились более тщательно и вели себя более осмотрительно. Участие Красса и Цезаря в этом деле сохранялось в тайне. Их имена назывались только в числе других. А вопрос о Египте был тонко завуалирован и фигурировал лишь как составная [27] часть мероприятия, в котором должно было быть заинтересовано все Римское государство.

В декабре 64 года народный трибун Рулл представил проект нового аграрного закона, который предусматривал закупку государством новых земель и их широкую колонизацию. Средства на приобретение земельных участков предстояло изыскать путем продажи всех поместий и движимости, которые тем или иным образом перешли во владение Рима после 88 года и в отношении которых до сих пор не было принято никакого постановления. Всем этим гигантским мероприятием должна была руководить специально избранная коллегия десяти — децемвиры.

Однако любому опытному политику были ясны подлинное содержание и цель законопроекта Рулла. Ведь к числу приобретений Рима после 88 года пришлось бы отнести и Египет — разумеется, если считать, что Птолемей XI действительно оставил соответствующее завещание. Впрочем, в заинтересованных кругах полагали, что, если завещание и не существует, его легко можно подделать. Таким образом, опираясь на завещание, подлинное или подложное, децемвиры могли захватить Египет и выставить на продажу все владения и личное имущество царя. Иначе говоря, коллегия десяти получила бы те же права и полномочия, каких два года назад добивались Красс и Цезарь. Легко было предвидеть, что эти два политика войдут в ее состав в числе первых. Ведь Рулл действовал главным образом по их инициативе и пользуясь их деньгами. Как и в прошлый раз, острие закона было направлено против Помпея. На самом деле, если децемвиры возьмут в свои руки земли и богатства, приобретенные государством после 88 года, то сюда войдет и все то, что было завоевано Помпеем на Востоке. А ведь Помпей недавно присоединил к Риму еще одну провинцию — Сирию. Таким образом, на его долю выпали бы невзгоды и тяготы войны, а добычей воспользовались бы политики, которые спокойно плели интриги в столице.

Против этих махинаций снова выступил Цицерон. 1 января 63 года он приступил к обязанностям консула. Эту высшую государственную должность Цицерон получил главным образом благодаря поддержке оптиматов, интересы которых он честно отстаивал. Великий оратор [28] резко воспротивился проекту земельной реформы Рулла. Вот что он говорил в сенате:

«...Раньше этого добивались открыто, теперь к тому же стремятся тайно, путем подземных ходов. Децемвиры скажут — что и теперь утверждается многими, и прежде говорилось часто, — что со времени консульства тех же самых мужей23) по завещанию александрийского царя его царство стало собственностью римского народа. Что же, вы отдадите Александрию тайным вожделениям тех же людей,24) открытым требованиям которых вы оказали сопротивление? Скажите, ради бессмертных богов, как мне назвать эту затею? Предложением трезвого человека или бредом пьяницы? Мыслью разумного или мечтой помешанного?».25)

Во второй речи о земельном законе Рулла, с которой он выступил перед народным собранием, Цицерон еще более основательно осветил этот вопрос:

«А Александрия и весь Египет? Как тщательно они их припрятали, как обходят они вопрос об этих землях, а тайком полностью передают их децемвирам! И в самом деле, до кого из нас не дошла молва, что это царство, в силу завещания царя Алексы,26) стало принадлежать римскому народу? Насчет этого я, консул римского народа, не только не стану выносить решения, но не скажу даже и того, что думаю. Ибо по этому вопросу, мне кажется, трудно не только принять постановление, но даже высказаться. Я вижу, найдутся люди, которые станут утверждать, что завещание действительно было составлено; я согласен, что существует суждение сената и вступлении в права наследства, вынесенное тогда, когда мы, после смерти Алексы, отправили в Тир послов с поручением получить для нас деньги, положенные там царем... Что касается человека, который ныне занимает царский престол, то, по-моему, почти все согласятся, что он не царь — ни по своему происхождению, ни по духу. Другие же говорят, что никакого завещания нет, что римскому народу не подобает добиваться всех царств, но что наши сограждане готовы туда переселяться ввиду плодородия земли и всеобщего изобилия.

И об этом столь важном деле будет выносить решение Публий Рулл вместе с другими децемвирами, своими коллегами? Будет ли он судить справедливо?.. Предположим, он захочет народу угодить: он присудит Египет [29] римскому народу. И вот, он сам, в силу своего закона, распродаст Александрию, распродаст Египет; над великолепным городом, над землями, прекраснее которых нет, он станет судьей, арбитром, владыкой, словом, царем над богатейшим царством. Но допустим, что он не будет столь притязателен и алчен; он признает, что Александрия принадлежит царю, а у римского народа ее отнимет.

...Почему решение о наследстве, достающемся римскому народу, должны выносить децемвиры, когда вы повелели, чтобы о наследствах частных лиц решение выносили центумвиры27)?».28)

Цицерон и оптиматы одержали победу. Это произошло, по-видимому, не только благодаря речам консула, но и вследствие того, что широкие слои римского населения в сущности совершенно не были заинтересованы в новых землях и колонизации. Удобнее всего было жить в столице. Деньги, хлеб и зрелища можно было получать без всяких усилий, продавая свои голоса во время выборов или дебатов в народном собрании.

Проект Красса и Цезаря провалился вторично. Вопрос о завещании и захвате Египта снова был отложен. Птолемей XII удержался на троне, хотя в Риме его называли не иначе, как «ублюдок» или «флейтист». Дальнейшие события показали, что такой оборот дела — как это ни парадоксально — в конечном счете оказался выгоден в первую очередь тому же Цезарю.

Иудея и Египет

В Александрии с тревогой и нетерпением ждали очередных сообщений о политической борьбе в Риме. И не только в царском дворце! Ведь от того, как отнесутся сенат и народное собрание к законопроекту Красса или Рулла, зависела судьба страны. Результат голосования на Тибре в любой момент мог резко изменить положение миллионов людей в дельте и долине Нила. Большая часть непомерно разбухшего царского административного аппарата оказалась бы без дела. Римляне наверняка создали бы свои учреждения и на все должности назначили бы своих людей. Неизвестно, как отнеслись [30] бы новые правители к имуществу храмов и к праву убежища. Даже простые крестьяне, угнетенные и бесправные, могли ожидать от новой власти только худшего: им пришлось бы платить еще более высокие налоги и нести более тяжелые повинности.

Вот почему период после 65 года был для Египта временем тревожных ожиданий. А между тем на востоке возникла новая опасность.

В 64 году Помпей, победоносно прошедший по странам Малой Азии, остановился в Дамаске. Сирия стала новой провинцией Рима. Последние представители династии Селевкидов лишились остатков своего наследия. Это было предостережением для египетского царя. Ведь Селевкиды начали царствовать почти одновременно с Птолемеями. Основатель династии, Селевк, сражался вместе с Птолемеем I и, так же как и он, был одним из военачальников Александра Великого. Созданное Селевком царство сначала занимало огромную территорию. Оно включало даже часть Индии. В последующие годы владения Селевкидов все более сокращались, и тем, что от них осталось, теперь без труда овладели римские легионы.

Между Птолемеями и Селевкидами никогда не было искренней дружбы. Они часто воевали между собой. Но сейчас гибель сирийской монархии наводила александрийский двор на печальные размышления.

Из всех царств, которые возникли около двухсот пятидесяти лет назад на развалинах мировой монархии Александра Македонского, остался один птолемеевский Египет. Но и его уже нельзя было назвать государством действительно независимым. Рим все еще не признал египетского царя. Слухи о злополучном завещании, которое в любой момент может послужить основанием для попыток овладеть страной, не прекратились. Правда, в данное время сенат противится этому, а Помпей сохраняет по отношению к сенату лояльность, но, как показывает опыт, политические коалиции в Риме слишком непостоянны. Помпей может внезапно решить, что лучше ему самому заняться Египтом, и, не дожидаясь полномочий сената, двинется из Дамаска на юг, прямо в Египет. Кто его остановит? Египет почти беззащитен, Иудея, которая лежит на пути из Сирии в Египет, слаба и внутренне разобщена. [31]

Подобные рассуждения советников Птолемея XII привели к тому, что царь счел необходимым любой ценой завоевать расположение великого полководца. Весной 63 года в Дамаск прибыли египетские послы. Они привезли поистине царский дар: венок из чистого золота стоимостью четыре тысячи талантов.

Вскоре после этого Помпей ушел из Дамаска и вторгся в Палестину. Он хотел овладеть богатой столицей набатеев29) Петрой, расположенной к югу от Мертвого моря. Но по пути полководец вмешался в династический спор за трон Иудеи, который уже несколько лет вели два брата из рода Хасмонеев — Гиркан и Аристобул.

Первоначальный план похода был изменен. Сопровождаемый Гирканом, Помпей направился с войсками к Иерусалиму. Город был сдан без боя, но сторонники Аристобула закрепились в огромном четырехугольнике храмовых строений и оборонялись там три месяца. Осенью 63 года храм был взят штурмом. При этом погибло около двенадцати тысяч его защитников. Гиркан был назначен правителем Иудеи, но территория его государства, сильно урезанная, стала частью провинции Сирии. Казалось, что Иудея навсегда утратила политическое значение и перестала существовать как самостоятельное государство. Над Гирканом, которому было отказано в титуле царя, установили контроль наместника Сирии.

Во время осады иерусалимского храма Птолемей косвенно, но весьма ощутимо помогал римлянам. Он содержал на свои средства целый конный корпус в армии Помпея — восемь тысяч человек и столько же коней; он снабжал армию Помпея провиантом, фуражом, деньгами. Когда Иерусалим пал и судьба Иудеи была решена, Птолемей пригласил римского полководца посетить Александрию. В качестве подарков он послал обмундирование солдатам и значительную сумму денег в войсковую кассу.

Помпей охотно принимал все, но не давал никаких обещаний и не согласился приехать в Александрию. Полководец понимал, что посещение столицы иностранного государства было бы понято как официальное признание ее правителя. Вступить же в Египет с оружием в руках и свергнуть царя он тоже не мог — это значило [32] бы превысить свои полномочия, поскольку сенат все еще не принял никакого решения о Египте.

Впрочем, Помпей считал, что он уже достаточно времени посвятил Востоку. Он торопился в Рим, рассчитывая отпраздновать триумф и, пользуясь заслуженной славой, занять высокое положение в государстве. Ближайшее будущее показало, сколь фантастичны были эти планы. Но в данное время Помпей отказался от своего первоначального намерения покорить набатеев и поспешно покинул Палестину.

Попытки привлечь на свою сторону Помпея дорого стоили египетскому царю. В итоге все осталось по-старому, изменилось только настроение населения. Щедрые подарки полководцу ничего не изменили. Рим продолжал хранить каменное молчание. Какой же смысл терпеть на троне царя, которого не признаёт мир?

Очень повредило Птолемею в общественном мнении и то, что он оказал римским войскам помощь во время осады иерусалимского храма. Особенно возмущались иудеи. А в Египте их было несколько сот тысяч, и жили они главным образом в Александрии.

— Храм Иеговы обесчещен, — говорили они. — Помпей проник в святая святых, куда имеет доступ только верховный жрец, и то лишь в день великого праздника. Часть вины и проклятия падает на царя, который щедро кормил и одевал солдат богохульника!

Впрочем, греки и коренные египтяне тоже были недовольны тем, что их правитель помог римлянам одержать победу в Палестине. Египтяне не забыли, что при первых Птолемеях Палестина находилась в зависимости от Египта.

Древнейшие надписи, сделанные еще при фараонах на стенах больших храмов, — а их не разучились читать жрецы, — прославляли победы, которые одерживали много веков назад египетские войска не только на землях Палестины, но и значительно дальше к северу, вплоть до берегов Евфрата. Сейчас эти земли оказались под властью чужеземцев. А египетские деньги и хлеб им в этом помогли!

Таким образом, царь Птолемей XII, Новый Дионис, имел немало противников: популяры в Риме, иудеи в Александрии, патриоты в самом Египте. Ко всему этому прибавлялась еще забота о священных животных, с [33] которыми не должно было случиться ничего дурного, потому что, как мы увидим дальше, любой пустяковый случай в той ситуации мог привести к серьезным политическим осложнениям.

Посещение Египта Диодором Сицилийским

Именно в эти годы, когда среди подданных Птолемея все более нарастало недовольство, в Александрию прибыл молодой грек из Сицилии, образованный и внимательный исследователь прошлого, Диодор. Он приехал в столицу Египта для занятий в знаменитой библиотеке. Диодор задумал написать обширное сочинение, в котором хотел охватить всю историю человечества, от глубокой древности до своего времени. Многие ученые считали Египет колыбелью цивилизации, поэтому древнейшая история этой страны должна была занять подобающее место в трудах Диодора.

На своем родном острове молодой историк видел немало прекрасных и богатых городов — Сиракузы, Акрагант. Но Александрия поразила его своей красотой. Диодора восхитило прежде всего местоположение столицы Египта. По приказу Александра Великого город был построен на довольно узком перешейке между морем и озером, которое было соединено каналом с рукавом Нила. Недалеко от побережья расположен небольшой остров Фарос; от него к городу шла сложенная из крупных камней широкая дамба, называвшаяся Гептастадион.30) По обеим сторонам дамбы образовались два чрезвычайно удобных порта: Восточный, или Большой, и Западный — Эвност. Город был обнесен мощными стенами. С самого начала строительство осуществлялось по плану — ровные, широкие улицы пересекались под прямым углом.

Главная артерия, протянувшаяся через весь город с востока на запад, имела в длину около сорока стадиев, то есть приблизительно шесть с половиной километров, а в ширину сто стоп — около сорока метров. По обеим ее сторонам возвышались великолепные храмы и пышные постройки. Немало было роскошных зданий и в других районах города. В восточной части, около небольшого [34] полуострова Лохий, находился царский дворец — огромный комплекс зданий, раскинувшихся среди парков и садов. Каждый из Птолемеев стремился сделать свою резиденцию еще более великолепной.

Очень хвалил Диодор и климат Александрии. Летом здесь постоянно дули северные ветры, так называемые отесии.31) Они несли приятную прохладу с моря, а прямые и широкие улицы были открыты этим ветрам даже в отдаленных от моря районах.

Писатель заинтересовался количеством жителей города. Чиновники, проводившие перепись населения, ответили ему, что одних только свободных людей в Александрии более трехсот тысяч. Неизвестно, однако, вошли ли в это число женщины и дети. Нет никаких данных о количестве рабов. Но при самых осторожных подсчетах можно предположить, что в Александрии было тогда около миллиона постоянных жителей. В то время столица Египта считалась крупнейшим городом мира.32)

Диодора интересовали в Египте главным образом памятники старины, верования, обычаи. Он сразу обратил внимание на повсеместно распространенный здесь культ животных. Вот что он об этом рассказывает:

«Некоторым животным египтяне воздают особые почести, например кошкам, ихневмонам,33) собакам, ястребам, ибисам, волкам, крокодилам и многим другим. Они чтут их не только живых, но и мертвых, посвящают им участки земли, доходы с которых идут на содержание и уход за этими животными. В случае болезни ребенка египтяне дают обет, что после выздоровления обстригут у ребенка волосы и пожертвуют богам столько золота или серебра, сколько они весят. Эти деньги поступают в распоряжение попечителей священных животных. Для ястребов мелко рубят мясо, кладут его на открытое место и кричат во весь голос, пока эти птицы не сядут и не начнут клевать. Кошкам же и ихневмонам крошат хлеб в молоко. Другим животным тоже готовят подходящую для них пищу. Попечители священных животных гордятся своим делом, считая его достойной службой богам. Они имеют особые отличительные знаки. Уже издали можно определить, за какими животными они присматривают. Всякий, кто их встретит, падает на землю и бьет поклоны.

Когда какое-либо животное умирает, его, плача и [35] бия себя в грудь, заворачивают в тонкое полотно и относят для бальзамирования. Их растирают кедровым маслом и другими ароматическими веществами, чтобы уберечь от тления, и хоронят в подземных коридорах. Человек, умышленно убивший какое-нибудь священное животное, карается смертью. За убийство же кота или ибиса, даже если это произойдет случайно, полагается смерть без суда. Виновник обычно бывает растерзан толпой. Страх перед наказанием так велик, что люди, случайно увидев издохшее животное, издали кричат и с плачем уверяют, что они нашли его мертвым.

А вот пример, который показывает, как глубоко укоренилась вера в неприкосновенность животных и какими жестокими методами добиваются их почитания. Когда Птолемей еще не был объявлен союзником и другом римского народа и египтяне старались всячески угождать приезжавшим из Италии и не подавать поводов к недовольству или войне, случилось так, что некий римлянин убил кота. Вокруг его дома сейчас же собралась толпа. Ни просьбы посланных царем сановников, ни всеобщий страх перед Римом не спасли виновного от кары, хотя он убил кота не намеренно». «И это, — добавляет Диодор, — я не от других слышал, а видел своими глазами во время путешествия по Египту».34)

Однако, несмотря на убийство священного кота и расправу над его убийцей, война с Римом не вспыхнула. Наоборот, вопреки всяким ожиданиям наступил внезапный перелом в римской политике по отношению к Египту.

Триумвиры и Египет

Летом 60 года в Александрию пришла весть, которая поразила всех: одним из двух консулов на следующий, 59 год был избран Цезарь! Не оставалось, по-видимому, никакой надежды на то, что Птолемей будет признан законным царем Египта. Все прежние действия Цезаря говорили о том, что, получив консульство, он сразу же постарается превратить Египет в провинцию римского государства. Надежда на то, что оптиматы сумеют воспрепятствовать этому, была очень слаба, потому что консул от этой партии, Марк Бибул, был [36] человеком вялым и неэнергичным, А постоянный противник Красса и Цезаря — Помпей, разочаровавшись в оптиматах и сенате, вел себя необычайно сдержанно. Лишь в 59 году, уже во время консульства Цезаря, стало ясно, что Помпей, Красс и Цезарь заключили тайный договор с целью не допускать никаких государственных мероприятий, неугодных кому-либо из них. Это соглашение известно в истории как «Первый триумвират».

Едва вступив в должность, Цезарь представил на рассмотрение проект земельного закона, который по существу являлся повторением законопроекта Рулла. Правда, было одно существенное отличие: в законопроекте Цезаря даже косвенно не упоминалось о Египте и завещании царя. Несмотря на бурные протесты Марка Бибула и части сенаторов, закон приняли. Это было первым конкретным доказательством существования триумвирата и демонстрацией его могущества. Никто в Риме не мог противостоять объединенным усилиям и давлению этих трех политиков. Обе партии — популяры и оптиматы — проявили полную беспомощность. Лишь у немногих хватило гражданского мужества, чтобы открыто и настойчиво отстаивать свои прежние позиции. К числу этих смельчаков относился молодой Марк Катон.

Вскоре, ранней весной 59 года, стало понятно, почему в новом земельном законе ничего не говорилось о Египте. Цезарь выступил в сенате и народном собрании с предложением признать Птолемея XII царем Египта, а также союзником и другом римского народа. Обосновывая свое предложение, Цезарь напомнил о помощи, которую царь оказал армии Помпея во время войны в Иудее. О завещании Птолемея XI теперь уже никто не вспоминал. Предложение Цезаря было принято, а текст римско-египетского соглашения торжественно положен в архив на Капитолии. Всему этому еще предстояло сыграть известную роль через одиннадцать лет, когда Цезарь прибыл в Александрию и встретился с Клеопатрой.

Так Птолемей Авлет получил наконец то, чего он безуспешно добивался двадцать лет, и сделал это человек, который совсем недавно чуть не отнял у него все. Как могла возникнуть столь парадоксальная ситуация? Правильнее было бы, пожалуй, спросить, чего это [37] стоило. В Риме об этом говорили открыто: Птолемей уплатил, или пообещал уплатить, большие деньги — шесть тысяч талантов, то есть сумму, равную годовому доходу от своего царства. Часть этих денег Цезарь должен был передать Помпею, но и то, что оставалось на его долю, составляло огромное состояние. Благодаря награбленному в Дальней Испании, где он был наместником в 61 году, Цезарь уже рассчитался со своими прежними долгами. Полученное от царя состояние он собирался использовать таким образом, чтобы оно принесло новые плоды.

Что же касается Птолемея, то этот расход оказался для него непосильным. В его казне, по-видимому, не было никаких запасов. Слишком дорого стоили подарки Помпею и содержание его конницы. И поэтому сейчас, чтобы удовлетворить аппетит Цезаря, царь вынужден был взять ссуду. Самыми богатыми ростовщиками тогдашнего мира были римские дельцы. Путем нещадных поборов с населения провинций они сколачивали огромные состояния. Кредит правителю Египта открыл один из римских миллионеров, Рабирий Постум, считавший, что совершает выгодную сделку: при помощи его денег Птолемей получит признание своих прав на трон и, таким образом, станет платежеспособным. А минимальный риск будет щедро вознагражден за счет процента от ссуды, кстати чрезвычайно высокого. Итак, затруднения египетского царя обогатили не только триумвиров.

Впрочем, следует признать, что Цезарь не был мелочен в денежных делах. Получив свою долю, он давал поживиться и другим. Особенно он хотел привлечь на свою сторону Цицерона.

До сих пор, как мы помним, Цезарь и Цицерон относились друг к другу неприязненно. В 65 году Цицерон выступал против законопроекта Красса и Цезаря, стремившихся превратить Египет в римскую провинцию. В 63 году, став консулом, он выступил с резкой критикой аграрного законопроекта Рулла и в конце концов провалил его. В том же 63 году, когда был раскрыт второй заговор Катилины, Цицерон активнейшим образом способствовал казни катилинариев, а ведь ни для кого не было секретом, что Цезарь и Красс по-прежнему принадлежат к числу тайных сторонников заговора.

Несмотря на все это, теперь Цезарь протянул [38] Цицерону руку дружбы. Он уважал Цицерона как человека большого ума и таланта. Не упускал он из виду и его влияние в сенате. Цицерону намекнули, что он мог бы отправиться в Египет в качестве посла, чтобы официально сообщить царю радостную весть. Такое посольство было не только почетным, но и доходным, потому что, согласно обычаю, цари осыпали добрых вестников щедрыми подарками. Цицерон серьезно размышлял над этим предложением, но принять его ему помешали соображения этического порядка. Он так писал своему другу Аттику:

«Право, я жажду и уже давно жажду посетить Александрию и остальную часть Египта и заодно уехать отсюда, где я наскучил людям, с тем, чтобы возвратиться, когда мое возвращение станет желанным. Но в то время когда посылают эти люди,35)

Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной троянкой.36)

Что же будут говорить наши оптиматы, если они еще есть? Не скажут ли они, что я отказался от своих взглядов под влиянием какого-нибудь вознаграждения?

Первый Полидамас на меня укоризну положит,37)

наш знаменитый Катон, который в моих глазах один стоит ста тысяч. Что скажет обо мне история через шестьсот лет? Право, я боюсь этого много более, чем пересудов современников».38)

В конце концов Цицерон не только не поехал в Египет, но и отказался от всех других почетных и доходных поручений Цезаря в различных провинциях. Цицерон поступил весьма неосмотрительно — таков суд истории через два тысячелетия.

Исида в Риме

Габиний и Пизон, то есть оба консула, вступившие и должность после Цезаря и Бибула, были тесно связаны с триумвирами. Они должны были следить, чтобы в государстве и дальше все делалось согласно воле этих трех политических деятелей. Авл Габиний уже давно был одним из близких друзей Помпея, а на дочери [39] Пизона — Кальпурнии несколько месяцев назад женился Цезарь.

1 января 58 года, когда вновь избранные консулы, по обычаю, совершали жертвоприношения ради благополучия республики и успешного выполнения своих обязанностей, в городе внезапно вспыхнули волнения. На Капитолий, к алтарю, где консулы и жрецы убивали жертвенных животных, чтобы по их внутренностям разгадать волю богов, сбежались толпы простонародья. Крича и угрожая, они требовали, чтобы на Капитолии были восстановлены алтари египетских богов Исиды и Сераписа, незадолго до того разрушенные по распоряжению сената. В какой-то момент казалось, что торжественную церемонию придется прервать. Но консулы не отступили. Особенно тверд был Габиний.

Это происшествие ясно показало, что египетские верования с каждым годом приобретают среди римлян все больше приверженцев. Симптомы этого можно было обнаружить уже давно, несколько десятков лет назад. Так, на монетах, отчеканенных на римском монетном дворе, наряду с основными, официальными изображениями то и дело появлялись маленькие изящные символы: цветок лотоса, скорпион, крокодил, пирамиды. Особенно много подобных монет относится к периоду диктатуры Суллы. На монетах этого времени можно увидеть систр39) (священный музыкальный инструмент Исиды, похожий на погремушку), крокодила, гиппопотама и другие изображения, связанные с Египтом. Все это говорило о том, что на огромном государственном монетном дворе, где работали тысячи людей, рабов и свободных, было много почитателей египетской богини, стремившихся к распространению ее культа. А сколько было приверженцев Исиды среди слуг в частных домах, торговцев, писцов, ремесленников!

Исида «прибыла» в Италию с берегов Нила благодаря широким политическим и торговым контактам обоих государств; ее путь лежал, несомненно, через Грецию и Южную Италию. Почитание Исиды было распространено главным образом среди низших слоев населения. Для этого было две причины. Прежде всего, на воображение, особенно женское, действовала экзотика обрядов, а во-вторых, участие в церемониях и мистериях давало надежду на достижение вечной жизни [40] в стране Запада, где царствует воскресший владыка мертвых Осирис, предательски убитый Сетом и оплакиваемый Исидой.

Греческие гимны, в большом количестве сохранившиеся во многих странах, красноречиво свидетельствуют о том, чем была Исида для своих приверженцев, какие ей приписывались заслуги и могущество. Как правило, такие гимны — это парафразы египетских оригиналов. Вот содержание гимна, обнаруженного в притворе одного из храмов в Фаюмском оазисе. Он относится ко времени правления Птолемея Авлета или Клеопатры.

«Дарительница богатств, царица богов, всемогущая, счастливая судьбой, Исида, великая именем, создавшая все сущее! Ты подумала обо всем, чтобы дать людям жизнь и мир. Ты установила законы, чтобы царил порядок, изобрела искусства, чтобы жизнь была хороша. Ты создала прекрасный цвет всех плодов. Благодаря Тебе существуют небо и земля, веяние ветров и сладкие лучи солнца. Благодаря Твоему могуществу осенней порой волны Нила выходят из берегов и кипящая вода заливает все вокруг, чтобы было вдоволь плодов. Все народы, какие живут на бескрайней земле, — эллины, фракийцы, варвары — все прославляют Твое прекрасное благое имя, хотя на родном языке каждый зовет Тебя по-своему: сирийцы и лидийцы призывают Тебя как Астарту, Артемиду, Анайю, Лето; фракийцы как Мать богов; эллины как Геру и Афродиту, как добрую Гестию, как Рею и Деметру; египтяне же как Единую, ибо все эти богини, с такими разными именами, Ты Единая.

Госпожа, не перестану прославлять Твое могущество, бессмертная избавительница, носящая много имен, благая Исида, охраняющая от войн города и людей. Все, ожидающие смерти в тюрьме, жестоко без сна страждущие, плывущие по морю во время страшной бури, когда гибнут люди и тонут корабли, — все обретут спасение, моля Тебя, чтобы Ты пришла на помощь. Внемли моим молитвам, Госпожа великого имени, окажи свое милосердие, избавь от печалей!».40)

Второй гимн, относящийся к более позднему времени, сохранился в виде надписи, найденной на острове Иос. Он представляет собой монотонную литанию. [41]

«Я Исида, госпожа всей земли. Я дала людям законы и правила, которых никто не может изменить. Я старшая дочь Хроноса. Я жена и сестра царя Осириса. Я звезда в созвездии божественного Пса. Для меня построен город Бубаст. Я отделила землю от океана. Я указала путь звездам, солнцу и луне. Я изобрела мореплавание. Я дала правосудию силу. Я соединила мужчину с женщиной. Я сделала так, что женщины носят плод до десятого месяца. Благодаря мне дети любят родителей. Я караю тех, кто не чтит отца и мать. Вместе с братом моим Осирисом я положила конец людоедству. Я показала людям мистерии. Я научила людей создавать изображения богов. Я установила божьи храмы. Я свергла тиранов. От меня произошла любовь мужчин к женщинам. Благодаря мне правосудие сильнее золота и серебра, а правда прекрасна. Я создала супружеские союзы».41)

Нет никакого сомнения, что точно такие же гимны и литании произносились и во время молебствий в Риме.

Согласно традиции, которая в течение веков поддерживалась сторонниками Исиды на берегах Тибра, первая религиозная община, поклонявшаяся этой богине, возникла в столице римской державы во времена Суллы. Возможно, что какую-то роль в ее организации сыграл Птолемей XI.

Римские власти весьма враждебно относились к распространению культа, который находил приверженцев главным образом среди простонародья и рабов. Пытаясь расправиться с Исидой, римские администраторы уничтожали ее алтари. Но, как показали события последующих лет, это ни к чему не привело. Так, в 53 году сенат, уже не в первый раз, постановил разрушить не только храмы Исиды в Риме, но даже и частные молельни. Через три года, в 50 году, решили уничтожить храм Исиды и Сераписа. Однако ни один ремесленник не захотел приложить руку к этому злочестивому делу. Тогда сам консул, Эмилий Павел, схватил топор и первым вбил его в стену храма.

Но и разрушение храмов ничего не дало. Превращенные в развалины культовые здания отстраивались заново. Исида была сильнее консулов. Как мы увидим, она была способна даже мстить им. [42]

Тот же 58 год, который начался в Риме грозным возмущением приверженцев египетской богини, в самом Египте изобиловал чрезвычайными событиями.

Проблема Кипра

Летом 58 года, через несколько месяцев после того как Птолемей наконец добился успеха и был признан Римом, он утратил свое царство. Авлет стал правителем без земли и подданных. Как это могло случиться?

На протяжении более чем двадцати лет Птолемей XII исходил в своей политике из того, что его судьба зависит от милости Рима. Чтобы иметь средства для приобретения благосклонности властителей мира, он все более жестоко грабил население своей страны. Лишь к жрецам и храмам он был милостив и раздавал им привилегии, надеясь, что это косвенным образом повлияет и на отношение к нему народа. Но такие поступки царя, как помощь римлянам во время войны с Иудеей, казались недостойными всем жителям Египта — как грекам и иудеям, так и коренному населению. В народе все еще жило убеждение, что страна на Ниле — это великая держава, которая имеет право не только на полную независимость, но и на господство над соседними землями, некогда находившимися под властью фараонов и еще совсем недавно зависевшими от первых Птолемеев.

Катастрофа произошла весной 58 года, когда александрийцам стало известно о судьбе Кипрского царства. Кипр издавна входил в состав монархии Птолемеев. В 80 году, когда Птолемея XII призвали на египетский трон, Кипр был отдан его младшему брату, носившему то же имя — Птолемей. Однако злополучное завещание Птолемея XI касалось не только Египта, но и Кипра. В течение двадцати лет Авлет добивался того, чтобы Рим признал его законным царем Египта, но он никогда не поднимал вопроса о своем брате. Делалось это, конечно, из эгоистических побуждений. Заговорить еще и о Кипре значило бы усложнить свои собственные дела. И в 59 году, купив у Цезаря признание и титул союзника и друга римского народа, он не потребовал, чтобы в договоре был хоть словом упомянут Кипр. Так Птолемей предоставил брата его собственной судьбе. [43]

Между тем в первые месяцы 58 года народный трибун Клодий добился принятия закона, согласно которому Кипр включался в состав Римской державы в качестве новой провинции; личное имущество кипрского царя передавалось в казну республики и должно было пойти на покупку земли для наделения безземельных крестьян. Этот законопроект был, безусловно, подготовлен с ведома триумвиров, и в особенности Цезаря. Таким способом Цезарь хотел заставить людей забыть, что год назад, добившись признания Птолемея XII, он изменил своей прежней политике. И Клодием отчасти руководили личные соображения. Девять лет назад, в 67 году, на Востоке, он попал в плен к пиратам, которые потребовали большого выкупа. Когда Клодий обратился за помощью к царю Кипра, тот предложил ему... 2 таланта. Если бы не флот Помпея, он бы погиб.

Оптиматы резко обрушились на законопроект Клодия. Они говорили, что совершается несправедливость по отношению к царю Кипра, который, как и его предки, был верным союзником Рима. А теперь он ни за что ни про что будет лишен всего своего достояния и чуть ли не выставлен на продажу вместе с порфирой, скипетром и диадемой!

Однако протесты оптиматов ни к чему не привели. Сторонники Клодия утверждали, что царь Кипра не является истинным другом Рима и что он якобы поддерживает врагов республики и пиратов. Все это невозможно было ни доказать, ни опровергнуть. Озлобленный Клодий добился также того, что привести в исполнение закон о Кипре народное собрание поручило одному из столпов партии оптиматов, ярому противнику захвата острова, Марку Катону. Как ни протестовал Катон, в конце концов ему пришлось уступить воле народа. То, что столь почетная внешне миссия была поручена именно ему, аргументировалось так: Катон — единственный человек, который может гарантировать сохранность кипрских сокровищ и доставку их в Рим! Это была блестящая характеристика Катона, но как выглядели прочие римские государственные деятели! Коррупция и цинизм достигли в Риме такой степени, что подобного рода заявления воспринимались вполне серьезно.

Отъезд Катона из Рима весной 58 года был ударом [44] для оптиматов, тем более чувствительным, что незадолго до этого — 20 марта — столицу покинул еще один выдающийся сенатор — Цицерон. На этот раз Цицерону не была предложена официальная миссия. Он бежал из Рима, потому что ему грозила смертельная опасность. И виной этому был опять-таки Клодий, представивший законопроект, по которому «лишался огня и воды», то есть подлежал изгнанию, всякий, кто без суда казнил римских граждан. Всем было ясно, что законопроект Клодия направлен в первую очередь против Цицерона, который в 63 году добился в сенате казни катилинариев. Как же, должно быть, сожалел великий оратор о том, что несколько месяцев назад отказался принять предложение Цезаря и не поехал в Египет!

В конце марта уехал из Италии и Цезарь. Ему предстояло в течение пяти лет быть наместником двух провинций, расположенных на территории современной Северной Италии и Южной Франции, — Цисальпийской и Трансальпийской Галлии. В дальнейшем он собирался захватить всю Галлию, простиравшуюся от Атлантического океана до Рейна. Полученные от египетского царя деньги играли определенную роль в этих планах. Они должны были быть использованы для финансирования военной кампании. Так судьбы столь отдаленных друг от друга народов, как египтяне и галлы, оказались связанными между собой.

Что касается Катона, то он не поехал прямо на Кипр, а задержался на острове Родос и оттуда повел переговоры с незадачливым кипрским царем. Прежде всего он постарался убедить его не оказывать римлянам вооруженного сопротивления. Обезопасить себя Катону было необходимо, так как его сопровождали только чиновники для поручений. Уполномоченный Рима пообещал царю, что, если не произойдет никаких эксцессов, он назначит его жрецом в храме Афродиты в кипрском городе Пафосе. Потрясенный и униженный царь, разумеется, отказался от столь сомнительной чести. Сначала он хотел лишить римлян добычи, на которую те рассчитывали, — он собирался погрузить на корабли все свое имущество и утопить его в море, но потом отказался от этого плана, опасаясь, что взбешенные римляне возместят ущерб за счет жителей острова, то есть отнимут их имущество, а людей продадут работорговцам. [45]

У царя осталась единственная форма протеста — смерть. И он покончил с собой, выпив яд. Так ушел из жизни последний правитель Кипра из династии, которая царствовала на острове более двухсот лет.

Вскоре после описанных событий, летом того же 58 года, на Родос, где по-прежнему находилась резиденция Катона, пришел корабль из Александрии. На его борту находился Птолемей Авлет, родной брат трагически погибшего царя. Он прибыл на Родос отнюдь не для того, чтобы хоть с опозданием, но вмешаться в кипрские дела. Птолемей XII вынужден был бежать из своей страны, потому что его подданные откликнулись на кипрские события более решительно и достойно, чем царь.

Советы Катона

Едва высадившись на острове, Птолемей отправил к Катону посыльного с просьбой, чтобы наместник соизволил посетить его. Так подобало поступать монарху. Царь — даже если он лишен своего царства — это все-таки царь, наместник же всего лишь чиновник, а в данном случае даже не слишком высокого ранга. Но Катон ответил, что он не может выйти из дома, потому что принял слабительное, и, если у царя к нему срочное дело, он охотно примет его у себя.

Волей-неволей Птолемею пришлось самому отправиться в дом наместника. Здесь его ждало еще одно унижение: Катон не соизволил даже выйти к нему навстречу. Когда царь появился в дверях его комнаты, римлянин преспокойно продолжал сидеть и любезно приветствовал его, так, словно перед ним был кто-нибудь из его добрых знакомых. Гость был вне себя. Неучтивость Катона потрясла его. Вместе с тем он не мог не отметить и то, с каким достоинством тот держался.

В беседе с Катоном Птолемей не скрывал своих планов на будущее. Но о причинах, которые побудили его покинуть свою столицу, говорил весьма туманно. Ведь в Александрии не было открытого восстания против царя. Конечно, народ был возбужден, бурно протестовал против захвата римлянами Кипра и требовал, чтобы царь добивался возвращения этого острова — исконной и [46] неотъемлемой части монархии. В случае, если римские власти откажутся признать исторические права Египта на Кипр, александрийцы хотели расторгнуть заключенный год назад договор о дружбе.

Птолемей говорил об этом с истинно благородным негодованием. Разве может такая слабая страна, как Египет, самовольно расторгнуть союзнический договор? Какое бесстыдство! Что за безумие! Легко можно себе представить, какой была бы реакция державы-союзника! Царю Египта пришлось бы разделить судьбу своего брата на Кипре. Он, Птолемей, никогда не допустит этого! Двадцать лет он добивался заключения договора, а теперь должен губить дело всей своей жизни! Да еще под давлением простонародья и тайных организаций! Ни в коем случае! Именно поэтому он и покинул свою столицу. Его жизни, правда, не угрожала непосредственная опасность, но он должен показать черни, кто в действительности правит страной. Конечно, он вернется, но только в сопровождении римских войск. Пусть все увидят, что служит истинной опорой его власти!

Не трудно догадаться, что подоплекой этих туманных рассуждений была самая обычная трусость. Авлет слишком хорошо помнил о судьбе своего предшественника, растерзанного народом Александрии. Поэтому при первых же признаках беспорядков он бежал.

К изумлению царя, Катон не одобрил его действий. Наместник сказал ему приблизительно следующее:

— Какое легкомыслие — бросать спокойную жизнь! Царь, видимо, не отдает себе отчета в том, что его ждет сейчас, какие потребуются усилия, старания, расходы; потому что, если он действительно хочет получить помощь от Рима, он должен привлечь на свою сторону влиятельных людей. А на это не хватит денег, даже если продать весь Египет. Мысль о поездке в Рим нужно оставить. Самое разумное, что можно сделать сейчас, это отправиться обратно в Александрию и каким-то образом договориться со своими подданными. В этом случае он, Катон, готов служить посредником.

Царь, казалось, признал правоту Катона, но, расставшись с ним, он, очевидно под влиянием своих друзей, переменил решение. Корабль Птолемея ушел с Родоса, по не направился в Александрию, а взял курс на запад, в Италию. [47]

Серапис

Насыщенный политическими событиями в жизни Рима и Александрии 58 год был важным этапом и в судьбе верховного жреца в Мемфисе — Пшерени-Птаха. Это был год, когда он женился на четырнадцатилетней Та-Имхотеп.

Коль скоро мы вспомнили о Мемфисе, будет уместно объяснить имя, которое уже появлялось в нашем повествовании. Речь идет о Сераписе. Как мы помним, в начале 58 года, в связи с разрушением алтарей Сераписа и Исиды, в Риме вспыхнули волнения. Об Исиде пишется и говорится достаточно много, что же касается Сераписа, то культ этого бога и его сущность известны менее широко.

Умерший бык Апис, как мы уже говорили, отождествлялся с богом Осирисом. Его труп бальзамировали и укладывали на вечный покой в одном из коридоров подземного кладбища, которое находилось не по соседству с храмом и даже не в самом Мемфисе, а в пустыне, к западу от города, в некотором отдалении от возделываемых полей. Первые такие катакомбы, как мы бы их сейчас назвали, возникли при фараонах в XIV веке до н. э., а может быть, и раньше. В более позднее время здесь был возведен храм, посвященный Осирису-Апису, то есть единой сущности всех умерших священных быков. В конце IV века до н. э. культ этого божества переняли греки. Первоначально они называли его Озораписом, а позднее в эллинском мире распространилась другая форма того же имени — Сарапис или Серапис.

Культ этого бога приобрел особое значение при Птолемее I, основателе династии. Царь хотел, чтобы Серапис стал общим богом для обоих народов, населявших его монархию, — для греков и для египтян. Этот культ должен был сплотить страну и стать символом ее единства. О том, почему выбор пал именно на Сераписа, мы можем только догадываться. Но то, что главным для Птолемея была политика, а религия служила интересам государства, не подлежит сомнению. Царь следовал примеру Александра Великого, воздавшего почести быку Апису. Той же политики придерживались и потомки Птолемея I, подобно фараонам короновавшиеся в Мемфисе. [48]

Для того чтобы греки могли принять культ Сераписа, представление о нем должно было несколько измениться. Его уже не связывали со священным быком, а стали изображать в виде молодого бородатого мужчины. В обрядах и богослужениях Сераписа объединяли со многими эллинскими богами: с отцом богов и людей Зевсом, с повелителем подземного царства Плутоном, с добрым врачевателем Асклепием, с побеждающим смерть Дионисом. В мемфисском святилище Сераписа поклонялись не только ему, но и ряду других богов: Исиде, Имхотепу (греческому Асклепию), Хатхор-Астарте (греческой Афродите) и многим другим.

На протяжении веков в Серапейон тянулись паломники. Они приносили жертвы богам и их спутникам, просили их во время сна возвестить свою волю и подать совет, молили о покровительстве или выздоровлении. Иногда верующие давали обеты и поселялись здесь в качестве добровольных узников — служителей бога наподобие позднейших христианских монахов. Среди пестрого разноязычного скопления людей не было недостатка в разного рода обманщиках: толкователях снов, самозванных лекарях, фокусниках и шарлатанах. Торговцы и ремесленники разбивали здесь палатки, к услугам приезжих были харчевни и ночлежные дома. Жрецы сами не смогли бы поддержать порядок в этом разношерстном сборище людей. Поэтому неподалеку находился пост стражников. Он был расположен на границе между пустыней и возделываемыми полями, в храме Анубиса, бога с собачьей головой, считавшегося сторожем кладбищ. Отсюда до Серапейона вела аллея более километра длиной. По обеим ее сторонам стояли огромные каменные сфинксы — свыше четырехсот! Но ко времени царствования Клеопатры большинство из них было уже почти полностью засыпано песком.

У мемфисского Серапейона был опасный конкурент — обширный и великолепный храм Сераписа в Александрии. Храм этот был построен еще при первых Птолемеях. Именно отсюда культ Сераписа распространился по многим странам, в том числе и очень отдаленным. Сераписа всегда сопровождала Исида, поэтому на Капитолии стояли алтари обоих этих богов. [49]

В гостях у Помпея

Поначалу в Риме все складывалось благоприятно для Авлета. Царя без царства взял под свое покровительство сам Помпей. Он отдал в распоряжение Птолемея свою виллу, расположенную немного южнее города, на Альбанском озере. Очень скоро нашлись ростовщики, готовые ссудить царя деньгами, которые нужны были ему как на содержание двора, так и на подкуп сенаторов. Необходимо было привлечь на свою сторону как можно больше влиятельных людей. Легкость, с какой царь получил почти неограниченный кредит, была хорошим предзнаменованием. Если бы не было надежды на то, что сенат согласится помочь Птолемею, ни один ростовщик не рискнул бы вложить в это предприятие ни сестерция. А чем больше деловых людей давало деньги Птолемею, тем сильнее становился нажим на сенаторов. Одним из самых щедрых заимодавцев был Рабирий Постум, и прежде оказывавший царю важные услуги.

Монарх уверенно смотрел в будущее. Советы Катона он вспоминал разве лишь для того, чтобы посмеяться над почтенным мудрецом. Но если бы он получше разобрался в политической ситуации в Риме, то почувствовал бы тревогу. Во-первых, его гостеприимный хозяин, Помпей, уже не был в Риме так всесилен, как прежде. Союз его с Крассом и Цезарем распался, и Помпей стал объектом яростных нападок со стороны народного трибуна Клодия. Он так боялся вооруженных банд своего врага, что в течение многих месяцев почти совсем не выходил из дома. Клодий, несомненно, действовал по наущению Красса или Цезаря, а может быть, их обоих. Но Цицерону разногласия между триумвирами принесли большую пользу. В 57 году народное собрание по инициативе Помпея и консула этого года Лентула, стремившихся досадить Клодию, разрешило Цицерону вернуться в Рим.

В такой ситуации Помпей охотно взял бы на себя какое-нибудь важное поручение и уехал бы из столицы, чтобы вновь завоевать славу и богатство. Миссия в Египет открывала прекрасные возможности, тем более что с военной точки зрения поход в Александрию не представлял никаких трудностей. В то время ходили слухи, будто доверенные лица Помпея в Александрии [50] специально уговорили царя уехать из Египта, потому что полководец якобы был уверен, что именно ему поручат восстановить Птолемея на троне.

Однако самоуверенный и гордый Помпей не стал открыто добиваться этого поручения. Он рассчитывал, что сенат сам обратится к нему с просьбой принять на себя эту миссию. Между тем очень скоро обнаружилось, что Египет представляет лакомый кусок для многих, в том числе для самого консула 57 года Лентула. Ему-то летом того же года сенат и поручил оказать помощь Птолемею. Осуществить это предстояло через несколько месяцев, после того как Лентул станет наместником Киликии. Хотя Помпей выступил в поддержку назначения Лентула, но втайне, через своих друзей, он добивался отмены этого постановления.

Между тем новое событие еще более усложнило и без того трудное положение. В Италию прибыли послы из Александрии.

Убийства из-за угла

Когда Птолемей уезжал из Александрии, старшей из его детей, царевне Беренике, было около двадцати лет, а Клеопатре — всего одиннадцать (она родилась в 69 году). Третья дочь, Арсиноя, была еще моложе. Старший из сыновей Птолемея — оба сына носили его имя — родился в 61 году, а младший, вероятно, в 58-м.

Внезапное бегство царя вызвало у населения столицы крайнее беспокойство. Некоторое время никто не знал, каковы судьба и дальнейшие намерения монарха. Тревожная обстановка в стране вызвала волнения в некоторых областях. Около города Гераклеополя крестьяне, измученные произволом чиновников, а возможно, и грабежами разбойников, грозили бросить работу и уйти со своих мест.

Когда наконец выяснилось, что царь находится в Италии, его намерения стали понятны: Авлет хочет вернуться при помощи римлян, чтобы и дальше властвовать, не считаясь со своими подданными. Его противники в Александрии решили помешать этим планам. Они свергли Птолемея с престола и провозгласили [51] царицей Беренику. Теперь нужно было сорвать мероприятия царя в Риме и открыть глаза римлянам на положение в Египте. В Риме должны были понять, что царь ненавистен своим подданным, потому что он обирает их и притесняет, и что Египет сохранит лояльность по отношению к республике, если Рим не будет вмешиваться в его внутренние дела.

Катон предостерегал Птолемея, что он поступает легкомысленно, надеясь на помощь римлян, ибо никаких сокровищ не хватит, чтобы удовлетворить их алчность. Но что бы он сказал сейчас о наивности александрийцев! Из Александрии в Рим было направлено посольство, насчитывавшее более ста человек, представителей различных социальных групп и политических партий. Депутацией руководил философ Дион. Александрийцы, по-видимому, рассчитывали, что их послы благодаря своему красноречию, достоинству и дельности аргументаций убедят римский сенат и народ в своей правоте. Это свидетельствовало о недопустимой неопытности и полном непонимании обстановки в Риме. Урок, полученный, послами, был жестоким.

Корабль из Александрии бросил якорь в порту Путеолы в Неаполитанском заливе. Это были главные ворота, связывавшие Рим со странами Востока. Едва ступив на берег, послы попали в руки наемных убийц, оплаченных царем и его кредиторами. Последние помогали Птолемею не за страх, а за совесть. Ведь если бы царь лишился трона, им пришлось бы попрощаться со своими деньгами! Множество александрийцев было убито в порту, по пути в Рим и в самом городе. Часть послов, испугавшись, вернулась на родину, а некоторых царю удалось подкупить. Труднее всего было справиться с Дионом, который отличался мужеством и смекалкой. Философ поселился у двух братьев, которые прежде, в Александрии, были его учениками, и какое-то время ловко избегал всевозможных ловушек.

Вся эта история получила широкую огласку, хотя перепуганные послы не только не приступили к осуществлению своей политической миссии, но даже не осмелились потребовать у властей проведения расследования по делу об убийствах. Однако один из народных трибунов решил воспользоваться этим преступлением как поводом для разоблачения бездарности и продажности [52] сенаторов. В качестве свидетеля был вызван Дион. Но философу не удалось даже проникнуть в дом, где проходили заседания. Вскоре и он был убит.

В 56 году состоялись два судебных процесса по делу об убийстве Диона, на которых в качестве защитника выступал Цицерон. Оба процесса закончились оправданием подсудимых. Особенно интересным был второй процесс, имевший широкую политическую и нравственную подоплеку. Перед судом предстал Целий, бывший любовник Клодии, сестры знаменитого народного трибуна Клодия, который в 58 году добился изгнания Цицерона, а позднее враждовал с Помпеем. Клодия славилась красотой и распущенностью. Долгие годы в нее был страстно влюблен поэт Катулл. Этой женщине, считавшейся чуть ли не проституткой, он посвятил самые прекрасные любовные стихи, какие когда-либо были написаны на латинском языке. Когда Целий покинул ее, Клодия поклялась отомстить. Подкупленные ею люди выдвинули против него обвинение следующего содержания: Целий якобы взял взаймы у Клодии большую сумму денег и подкупил раба в доме, где жил Дион. Этот раб убил философа. По их словам, Целий собирался позднее отравить и Клодию.

Цицерон без труда доказал, что это обвинение вымышлено и не имеет под собой никаких оснований. Он во всеуслышание заявил перед судебным трибуналом:

— Человек, который действительно виновен в смерти Диона, не только не боится последствий своего преступления, но даже признаётся в нем — потому что это царь!

Но и царю пришлось посчитаться с общественным мнением. Именно поэтому во время судебных процессов его не было в Риме. В конце 57 года Авлет уехал в Малую Азию и обосновался в знаменитом храме Артемиды в Эфесе. Этот храм с незапамятных времен пользовался правом убежища. Правитель, который так щедро наделял этим правом святилища в своей стране, сейчас должен был смиренно воспользоваться им на чужбине.

Храм в Эдфу

В то же самое время, в конце 57 года, в Верхнем Египте, в долине Нила, состоялся большой религиозный праздник — было завершено строительство храма Гора [53] в Эдфу. Сын Исиды и Осириса, изображавшийся в виде сокола над крылатым солнечным диском, победитель Сета, Гор испокон веков был символом единства страны и царской власти. Более того, царствующий монарх считался плотской оболочкой души этого бога и именовался «живым Гором».

Строительство храма в Эдфу было начато в 237 году до н. э. и продолжалось около двухсот лет. Все цари из династии Птолемеев старались внести свою лепту в строительство и украшение этого храма. Огромный комплекс зданий с каждым годом расширялся и становился все более пышным. Храм в целом и отдельные детали были строго выдержаны в египетском стиле. Не зная истории строительства этого храма, почти невозможно догадаться, что он воздвигался в эпоху, когда Египтом правили чужеземцы. Все сооружение носит единый архаический характер, без сколько-нибудь заметных греческих наслоений. Египетскими являются не только основные элементы архитектуры: пилоны, толстые стены, массивные колонны, но и декоративные детали: росписи, надписи. Получается парадокс: храм в Эдфу, один из наиболее хорошо сохранившихся памятников древнеегипетского стиля, обязан своим возникновением династии чужеземных завоевателей.

Окончание работ в Эдфу было ознаменовано церемонией «прикрепления» отделанных бронзой ворот из кедрового дерева. Украшался же храм еще многие годы после этого.

Чтобы увековечить память о столь важном событии, у входа в храм, на пилонах, была высечена надпись — ее можно прочесть и сейчас, — которая гласила, что храм закончен в первый день месяца хойак (5 декабря), на двадцатом году царствования Птолемея, Нового Диониса, и его сестры, Клеопатры Трифены. Фактически же в это время в Египте царствовала Береника. А Птолемея вовсе не было в стране. Как объяснить такую датировку? Вопрос решается очень просто: руководившие окончанием строительства жрецы попросту игнорировали то, что произошло в Александрии. Для них законным правителем по-прежнему был Птолемей XII. (Впрочем, жрецы могли спокойно сделать любую надпись, потому что тайной иероглифов владели лишь немногие греки.) [54] Таким образом, политика царя, его непрестанные усилия привлечь на свою сторону жрецов принесли хотя бы такие плоды.

Мужья Береники

Между тем александрийцы прилагали все усилия, чтобы укрепить положение своей царицы. Традиция не допускала, чтобы женщина в Египте царствовала одна. Нужно было найти для Береники мужа, притом непременно царевича, в жилах которого текла бы кровь Птолемеев. Этого требовало чувство верности династии, все еще жившее в высших слоях общества.

Прежде всего обратились к сирийскому царевичу Антиоху, тому самому, который в 75 году вместе с братом ездил в Рим, где безуспешно добивался египетского трона, а на обратном пути был ограблен наместником Сицилии Верресом. Антиох так и оставался царевичем без владений, потому что Сирия в 64 году превратилась в римскую провинцию. Предложение александрийцев открывало перед Антиохом блестящие перспективы, и он принял его с радостью. Однако ему не было суждено занять трон фараонов и Птолемеев — он внезапно скончался во время приготовлений к отъезду.

Другой кандидат в мужья Береники тоже был найден в Сирии. Он принадлежал к роду Селевкидов и охотно женился бы на Беренике, но наместник провинции, Авл Габиний, запретил ему выезжать за пределы страны. (Габиний — это тот самый консул, который в начале 58 года подавил волнения приверженцев Исиды в Риме.)

Наконец отыскался некий молодой человек, якобы принадлежавший к побочным линиям обоих родов — Селевкидов и Птолемеев. Когда будущего монарха привели во дворец, оказалось, что он ведет себя как простолюдин, что у него манеры базарного торговца. Его сразу окрестили kybiosaktes, что значит «торговец соленой рыбой». После нескольких дней совместной жизни возмущенная Береника приказала его задушить.

Лишь в конце 56 года нашлась подходящая кандидатура. Это был царевич Архелай, отец которого прежде [55] служил в армии понтийского царя Митридата, а потом перешел на сторону римлян. Благодаря покровительству Помпея Архелай отправлял обязанности верховного жреца Великой Матери богов в одном из храмов в Малой Азии. Но богослужения и забота о храмовом имуществе не давали достаточного выхода энергии и не удовлетворяли честолюбия молодого царевича. Поэтому, узнав, что римляне готовят поход против парфян, он оказался в войске наместника Сирии. Здесь он подружился с молодым начальником конницы Марком Антонием и вступил в переговоры с египетскими послами, которые все еще искали супруга для своей царицы. Архелай убедил их, что он сын самого царя Митридата, который, в свою очередь, состоял в родстве с Птолемеями. Таким образом, Архелай удовлетворял необходимым условиям и мог жениться на Беренике.

Узнав об этих переговорах, Габиний взял Архелая под стражу. Правда, вскоре он освободил его. Но почему наместник поступил таким образом? Был ли он подкуплен? Или вел двойную игру? Может быть, он был заинтересован в том, чтобы ситуация в Александрии усложнилась еще больше? Не исключено, что за Архелая вступился тогда Антоний. Во всяком случае бывший верховный жрец прибыл в Александрию, женился на Беренике и разделил с ней египетский трон.

Для Птолемея Авлета, находившегося в храме Артемиды в Эфесе, все это было большим унижением. Что же получалось? Недавний служитель Великой Матери богов сделался египетским царем, а бывшему царю Египта не оставалось ничего иного, как с соизволения римлян стать верховным жрецом Артемиды в Эфесе!

Сивиллины книги

В начале января 56 года произошло событие необычайное и зловещее: молния ударила в статую Юпитера в его храме неподалеку от Рима, на Альбанской горе. Как всегда в подобных случаях, в этом увидели знамение богов. Обратились за толкованием к Сивиллиным книгам. Коллегия жрецов, хранившая Сивиллины книги, нашла в них следующий совет: [56]

«Если египетский царь обратится за помощью, не отказывайте ему в дружбе, но и не давайте войска, ибо подвергнете себя многим трудностям и опасностям».

Совершенно ясно, что устами Сивиллы говорили те группировки, которые относились отрицательно к серьезному вмешательству в дела Египта. Всем было известно, что пророчества — это только прием в борьбе партий, используемый издавна и в различных ситуациях, но всякий, кто решился бы заявить об этом публично, был бы провозглашен безбожником. К тому же большинство сенаторов стремилось оттянуть решение вопроса о Египте.

Дебаты велись без конца, предлагались все новые решения. Лентул, которому несколько месяцев назад поручили восстановить Птолемея на троне, уже уехал в провинцию Киликию в Малой Азии и с нетерпением дожидался окончательного решения. Его доброжелатель Цицерон регулярно посылал ему письма в эту далекую горную страну. Но как бы он этого ни хотел, не мог сообщить ничего утешительного. Насколько запуталась ситуация, как много было разных суждений и сколь яростной стала борьба партий, показывает фрагмент письма Цицерона Лентулу:

«...Гортенсий, Лукулл42) и я уступаем требованиям религии в вопросе о войске,43) ибо иначе нельзя удержать положения; но сенат на основании того постановления, которое было принято по твоему предложению, определяет, чтобы царя возвратил ты, что ты можешь сделать с выгодой для государства; хотя религиозные соображения устраняют войско, но сенат оставляет тебя как исполнителя. Красс предлагает назначить трех послов и не исключает Помпея, так как считает, что они должны быть также из тех, кто облечен военной властью. Бибул предлагает назначить трех послов из числа частных лиц. С ним соглашаются прочие консуляры, кроме Сервилия,44) который вообще утверждает, что возвращать не следует, кроме Волкация, предлагающего — по представлению Лупа — поручить это Помпею, и Афрания, присоединяющегося к Волкацию. Это увеличивает подозрения насчет намерений Помпея, ибо было обращено внимание на то, что его друзья согласны с Волкацием. Спорят сильно, решение колеблется. Явная для всех беготня и усилия Либона и Гипсея и рвение [57] всех друзей Помпея заставили полагать, что он, видимо, жаждет назначения».45)

Вскоре и Помпей потерял надежду. Когда обсуждалось предложение о том, чтобы именно он вернул Птолемея на царство, полководец сразу заявил, что для блага республики готов вернуть царя в Александрию без большого войска, поскольку это запрещает оракул. Однако сенат отклонил его предложение и поблагодарил за добрые намерения любезным заявлением:

— Не следует подвергать опасности столь заслуженного человека!

Но вскоре египетская проблема была вытеснена другими событиями: во-первых, скандальным поведением Клодия в Риме и, во-вторых, свиданием триумвиров в городе Луке в апреле 56 года. Цезарь, Красс и Помпей возобновили соглашение 60 года, распределив между собой провинции и высшие должности в государстве. Цезарю был продлен срок управления Галлией, а Помпея и Красса намечалось избрать консулами на 55 год, после чего первый должен был получить в управление Испанию, а второй — Сирию.

Все это не устраивало ни Птолемея в Эфесе, ни его кредиторов в Риме, в особенности Рабирия Постума. На царя были израсходованы огромные средства, а надежды получить их обратно не было пока никакой, потому что долговые обязательства содержали оговорку о том, что долг будет выплачен лишь после восстановления царя на троне.

Со временем, однако, оказалось, что новое соглашение триумвиров, с точки зрения Птолемея, имело и свои положительные стороны. Прежде всего поднялся престиж Помпея. Правда, Помпей, поскольку ему предстояло стать консулом, сейчас не мог отправиться на Восток, но он сумел подтолкнуть это дело иным способом. Он добился того, что Габинию был продлен срок управления Сирией еще на один, 55 год, и убедил его в необходимости заняться Египтом. Переговоры между Габинием и Птолемеем велись через посредничество Рабирия, который поручился, что наместник получит от царя в награду за помощь огромную сумму — десять тысяч талантов.

Габиний рисковал многим. Он должен был действовать без постановления сената и вопреки запрещению [58] Сивиллиных книг. Поэтому не удивительно, что он колебался и медлил. Окончательно убедил его и подтолкнул к решительным действиям военачальник из его штаба Марк Антоний.

Войско Габиния вышло из Сирии в марте 55 года — под предлогом, что сирийскому побережью грозит опасность со стороны флота Береники и Архелая. Говорилось также, что море полно пиратов, которых якобы поддерживают и укрывают нынешние правители Египта.

Марк Антоний

Римляне правильно оценивали боеспособность египетских войск. Они знали, что война с ними не представит особых трудностей, сложнее всего будет добраться до пограничной крепости Пелусий и овладеть ею. Путь к этой крепости от Газы шел вдоль побережья по песчаной и безлюдной местности.

Впереди во главе конницы продвигался Марк Антоний. Он действовал быстро и успешно, в чем была большая заслуга иудейского сановника по имени Антипатр. Антипатр организовал доставку продовольствия и воды, а позднее, когда конница Антония в бездействии стояла у ворот Пелусия, оказал римлянам еще большую услугу: убедил гарнизон, состоявший в основном из иудеев, сдать крепость. Таким образом, ворота Пелусия, а следовательно, и всего Египта оказались открытыми. Правда, гарнизон едва не поплатился за свою капитуляцию жизнью — двигавшийся с главным корпусом римлян Птолемей потребовал поголовного уничтожения всех солдат. Только решительный отпор со стороны Антония вынудил царя отказаться от этого намерения.

В самом Египте римляне продвигались двумя корпусами. Архелай пытался оказать сопротивление. Он приказал всем мужчинам в Александрии рыть укрепления перед стенами города. Но горожане разошлись по своим домам, любезно посоветовав царю поручить это дело кому-нибудь другому. Отдельные отряды и личная охрана остались верны Архелаю. Кое-где произошли небольшие стычки. Вскоре Архелай погиб. По поводу его смерти существуют две версии. Согласно одной, царь [59] попал в руки Габиния и был сразу убит. По другой — он пал на поле боя и по приказу Антония был облачен в царскую порфиру и достойно похоронен.

Мог ли Антоний тогда вообразить, что ровно через двадцать пять лет в тех же местах повторятся подобные трагические события, только в роли Архелая выступит он сам!

Относительно Береники все источники единогласно утверждают, что она была убита по приказу своего отца. Прочие члены царской семьи пережили катастрофу. Теперь старшей среди детей Птолемея оказалась четырнадцатилетняя Клеопатра.

Некоторые древние авторы передают, будто царевна, несмотря на свой юный возраст, произвела большое впечатление на Антония, которому тогда было уже около тридцати лет. Хотя так и могло быть в действительности — девушки в южных странах развиваются рано, а Антоний был весьма неравнодушен к женской красоте, — скорее всего это романтический домысел древних историков, старавшихся найти истоки любви, которая позднее прогремела на весь свет.

Столица Египта, несомненно, произвела огромное впечатление на Антония, умевшего ценить прелести большого города.

Отец Марка Антония умер сравнительно молодым. Будучи аристократом по происхождению, он не брезговал темными делами. Его обвиняли даже в тайном сотрудничестве с пиратами. Тем не менее он не оставил никакого наследства. Мать Марка, Юлия, происходила из рода Юлиев и состояла в родстве с Цезарем. Овдовев, она вышла замуж вторично и вскоре снова овдовела. Ее второй муж, участник заговора Катилины, в 63 году был убит в тюрьме. Таким образом, Марк воспитывался без мужской опеки и пользовался всеми благами полной свободы. Он был строен и красив, имел множество друзей и считался одним из предводителей «золотой» молодежи. Голова Антония была полна всевозможных замыслов. Единственное, чего ему не хватало, это денег. Зато кутежей и долгов было более чем достаточно. Понимая, что без денег карьеру сделать невозможно, Антоний не слишком интересовался политикой. Лишь на короткое время он оказался в числе единомышленников отличавшегося необычайной энергией народного [60] трибуна Клодия. Но вскоре, павший духом и преследуемый кредиторами, Антоний уехал в Афины якобы для занятий философией и риторикой. Потом он внезапно покинул этот город и поплыл в Сирию.

В это время поползли слухи, что готовится поход в Парфию — тот самый, в котором хотел принять участие Архелай. Этот военный поход не состоялся, и войска отправились подавлять восстание в Иудее. Тогда-то Антоний и познакомился с Антипатром, который чрезвычайно помог ему во время египетской кампании.

При всем желании Антоний и Габиний не могли долго оставаться в Александрии, потому что начались волнения в Сирии. Римский корпус покинул Египет, оставив для охраны царя несколько когорт, состоявших преимущественно из германцев и кельтов.

В 54 году Габиний вернулся в Италию, где, он надеялся, его ожидает триумф. А его соратник, Антоний, боясь кредиторов, даже не заглянул в город. После знойной сирийской пустыни он сразу перенесся далеко на запад, в лесистую Галлию, чтобы вступить в сражавшуюся там армию Цезаря.

Темные дела Рабирия

Вернувшись в Александрию, Авлет сразу принялся выколачивать деньги из своих подданных. Ему необходимо было рассчитаться с долгами, сделанными за три года пребывания на чужбине. Самыми неотложными были претензии Габиния — десять тысяч талантов!

Птолемей начал свою деятельность с истребления самых богатых и выдающихся граждан Александрии. Царь хотел достичь сразу двух целей: наказать сторонников Береники и за счет конфискованного имущества частично расплатиться с кредиторами. А поскольку для сбора всей огромной суммы долга требовалось слишком много времени, царь счел целесообразным передать дело в опытные руки Рабирия Постума. Этот ловкий делец получил назначение на должность диойкета — чиновника, ведавшего финансами Египта. Римский гражданин стал подданным и слугой египетского монарха.

Рабирий взялся за дело весьма энергично. Ему помогала целая армия приехавших из Италии доверенных [61] лиц, рабов и отпущенников. Они должны были собрать у населения не только десять тысяч талантов для Габиния, но и сумму, одолженную Птолемею самим Рабирием. Это были огромные деньги. Рабирий к т


Источник: http://annales.info/egipet/small/kleop.htm
X


Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками

Как украсить двор частного дома своими руками